Гуманитарная литература

Жак Рансьер Разделяя чувственное

2012-01-20T06:43:00.000-08:00

Название: Разделяя чувственное
Авторы: Жак Рансьер
Страниц: 264 стр
Формат: pdf
Размер: 26 Мбhttp://www.blogger.com/img/blank.gif

Жак Рансьер (р. 1940), почетный профессор эстетики и политики на философском факультете Университета Париж-VIII и приглашенный профессор ряда американских университетов. Он признан одним из важнейших философов современности. Основная тема его работ: парадоксальная взаимообусловленность политического и эстетического. В данную книгу включены три работы Рансьера, относящиеся к важнейшим проблемам современной эстетики — начиная с того, что же сегодня следует понимать под этим постоянно компрометируемым в наши дни словом, и кончая анализом перспектив и судеб критического искусства, «облекающего в форму произведения... конфронтацию того, чем является мир, с тем, чем он мог бы быть».

скачать Жак Рансьер Разделяя чувственное

Александр Кожев Атеизм и другие работы

2012-01-19T04:03:00.001-08:00

Название: Атеизм и другие работы
Авторы: А. Кожев
Страниц: 512 стрhttp://www.blogger.com/img/blank.gif
Формат: pdf
Размер: 17 Мб

Аннотация от издательства
Собрание работ знаменитого русско-французского философа, в основу которого легла недавно обнаруженная в архиве автора рукопись «Атеизм», включает произведения, написанные им в 1920-1960 годы, впервые публикующиеся на русском языке. Представленные тексты охватывают все основные аспекты и периоды творчества французского мыслителя, включая его историко-философские изыскания, работы по метафизике, политико-правовые сочинения, статьи по философии культуры.

скачать Кожев Атеизм и другие работы

2010-08-16T06:43:00.000-07:00

Название: Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX века.
Авторы: А. Барбюс, Р. Роллан, Л. Арагон, Г. Гесс, Т. Манн, Ф. Гарсиа Лорка, В. Вулф и др.
Страниц: 640 стр
Формат: pdf
Размер: 19,6 Мб

В сборник вошли программные выступления крупнейших западноевропейских писателей XX века, в которых они определяют свою гражданскую и эстетическую позицию: А. Барбюса, Р. Роллана, Л. Арагона, Г. Гессе, Т. Манна, Ф. Гарсиа Лорки, В. Вулф и других.

скачать Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX века.

Вебер История европейской философии

2010-05-22T04:54:00.000-07:00

Название: История европейской философии
Автор: Вебер А.
Страниц: 412
Формат: djvu
Размер: 3,5 Мб

Вебер Альфред (1868-1958) - немецкий философ, социолог, экономист, профессор экономики и социологии Пражского (1904-1907) и Гейдельбергского (1907-1958, с перерывами в годы фашизма) университетов. Вниманию читателя предлагается книга немецкого философа Альфреда Вебера, в свое время имевшая популярность в России как учебное пособие по истории европейской философии и как руководство при первоначальном знакомстве с философией. Автор описывает становление и развитие философии начиная с мыслителей Древней Греции и заканчивая философами Европы Нового времени - от Джордано Бруно до Огюста Конта. При этом А. Вебер показывает, что все философские системы касались одних и тех же вопросов, и их различие зависит не от произвола философов, а от естественного различия точек зрения, с которых можно смотреть на предмет философии. Таким образом, читатель видит единство и связь философских систем в их историческом развитии. Книга будет интересна философам, историкам и методологам науки, преподавателям, аспирантам и студентам философских факультетов вузов, а также широкому кругу читателей, желающих ознакомиться с историей европейской философии.

скачать Вебер История европейской философии

Гуссерель Логические исследования. Ч.I.

2010-05-22T04:49:00.000-07:00

Название: Логические исследования. Ч.I
Автор: Гуссерель
Страниц: 224
Формат: djvu
Размер: 3,7 Мб

Гуссерль (Husseri) Эдмунд (8.4.1859 - 26.4.1938), немецкий философ-идеалист, основатель философской школы феноменологии. Профессор в Галле, Гёттингене и Фрейбурге. На рубеже веков основной интерес Гуссерль сосредоточился на проблеме обоснования теоретического знания, в результате чего появилась его 1-я собственно феноменологическая работа, ставшая исходным пунктом феноменологического движения,— «Логические исследования» (Logische Un-tersuchungen. Halle, 1900-1901.2 Bde). Центральная тема 1-го т. - наука как теория, сущность теории как таковой. По Гуссерлю, в основе объективности научного знания лежит логическая связь идей, образующая единство истин науки, т. е. единство значений теории. Гуссерля подверг критике психологизм - различного рода учения, сводящие логику к психологии. Психология - наука о фактах, логика - наука об истинах; с исчезновением фактов истины об этих фактах не исчезают. Психологизм, сводящий истину к фактам, логику к психологии, ведет, согласно Гуссерлю, к релятивизму и скептицизму. Логика - не только нормативная наука (в аргументации антипсихологистов до Гуссерля), но и наука теоретическая, ее предмет - теоретические знания; она независима от психологии и метафизики и должна принять на себя роль науко-учения.

скачать Гуссерель Логические исследования. Ч.I.

Иванов Вячеслав Иванович Борозды и Межи. Опыты эстетические и критические

2010-05-22T04:40:00.000-07:00

Название: Борозды и Межи. Опыты эстетические и критические
Автор: Иванов Вячеслав Иванович
Страниц: 151
Формат: djvu
Размер: 3,5 Мб

Иванов Вячеслав Иванович (1866-1949), русский поэт, мыслитель, переводчик. Представитель и теоретик символизма. В литературно-философском труде "Борозды и межи" представлена религиозно-эстетическая концепция творчества автора. В книге Иванов размышлял о "судьбах вселенских", проявившихся как в творчестве русских классиков, так и в событиях Первой мировой войны и революции.

скачать Иванов Вячеслав Иванович Борозды и Межи. Опыты эстетические и критические

Жирмунский Немецкий романтизм и современная мистика

2010-05-22T04:20:00.000-07:00

Название: Немецкий романтизм и современная мистика
Автор: Жирмунский
Страниц: 207
Формат: djvu
Размер: 3,97 Мб

Отсканированная книга 1904 года выпуска, естественно - с дореволюционной орфографией

скачать Жирмунский Немецкий романтизм и современная мистика

Антология кинизма

2010-03-28T13:58:00.000-07:00

Название: Антология кинизма
Автор: Коллектив
Страниц: 397
Формат: djvu
Размер: 11,2 Мб

В "Антологию кинизма" составителями были вклбчены дошедшие до нас тексты, иллюстрирующие эволюцию идей киников, начиная с Антисфена Афинского и Диогена Синопского и кончая Дионом Хрисостомом и Лукианом из Самосаты. Книга показывает нам эволюцию кинического мировоззрения почти за тысячелетный период (V в. до н. э. - V в. н. э.).
скачать Антология кинизма

Потебня "Теоретическая поэтика"

2010-03-26T13:24:00.001-07:00

Название: Теоретическая поэтика
Автор: Потебня А.А.
Размер файла: 8,01 мб.
Кол-во страниц: 299
Формат: PDF

От издателя: "Идеи выдающегося филолога XIX в. А.А.Потебни лежат в основе современных представлений о специфике словесного художественного образа и психологии художественного творчества.
В книгу вошло все лучшее, что составляет теоретическое наследие А.А.Потебни: литературоведческие и лингвистические труды "Мысль и язык", "Из лекций по теории словесности. Басня. Пословица. Поговорка", "Из записок по теории словесности". Во вступительной статье и комментарии дано современное понимание целостности филологической концепции А.А.Потебни в развитии его мировоззрения".

скачать Потебня "Теоретическая поэтика"

Рейсер С. А. Основы текстологии

2010-03-13T06:16:00.000-08:00

Название: Основы текстологии
Автор: Рейсер С. А.
Размер файла: 1,01 мб.
Кол-во страниц: 176
Формат: DOC
Текстология — вспомогательная литературоведческая дисциплина, изучающая тексты художественных произведений для их интерпретации и публикации. Знакомство с ней необходимо для всех занимающихся изучением литературы.
В книге раскрыты методы и приемы текстологии литературы нового времени, рассмотрены проблемы основного текста) датировки, атрибуции, типов издания, расположение материала и вспомогательного аппарата книги. В книге много примеров из «жизни»; текста литературных произведений.

Скачать Рейсер С. А. Основы текстологии

Лотман Структура художественного текста

2010-03-08T00:47:00.000-08:00

Название: Структура художественного текста
Автор: Лотман
Размер файла: 1,6 мб.
Кол-во страниц: 255
Формат: DOC

Впервые собраны и систематизированы труды Ю.М.Лотмана по теории и истории изобразительного искусства, театра, кино, по общеэстетическим проблемам. В полном объеме публикуются монографии Структура художественного текста и Семиотика кино и проблемы киноэстетики. Заключают сборник статьи, заметки и выступления по искусствоведческой тематике, включая последнюю статью ученого Портрет, неизвестную читателям.

Скачать Лотман Структура художественного текста

Потебня "Мысль и язык"

2010-03-07T12:36:00.000-08:00

Название: Мысль и язык
Автор: Потебня
Размер файла: 1,1 мб.
Кол-во страниц: 203
Формат: DOC

Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891), как и многие русские учёные 20 века, оставил глубокий след в различных областях науки: лингвистике, мифологии, фольклористике, теории литературы, искусствознании, при этом все вопросы, которые он он поднимал в своих исследованиях, приобретали у него философское звучание. Последующий интерес к тем или иным аспектам его научной деятельности всегда был соотнесен с состоянием общественной мысли. Чаще он представал специалистом-лингвистом, гораздо реже воспринимался как философ.
Это книга собирает в себе тексты Потебни, поднимающие наиболее общие вопросы, связанные с изучением языка и мифа.

скачать Потебня "Мысль и язык"

Успенский Поэтика композиции

2010-03-07T02:06:00.000-08:00

Название: Поэтика композиции
Автор: Успенский
Размер файла: 1,0 мб.
Кол-во страниц: 224
Формат: DOC

В сборник "Поэтика композиции" включены работы Б.А.Успенского, посвященные анализу структуры художественного текста. "Поэтика композиции" является классическим образцом структуро-семиотических исследований московско-тартуской школы и одной из первых фундаментальных попыток описания композиционных форм в русской филологии.

скачать Успенский Поэтика композиции

О.М. Фрейденберг Поэтика сюжета и жанра

2010-02-24T12:54:00.000-08:00

Название: Поэтика сюжета и жанра
Автор: О.М. Фрейденберг
Размер файла: 2,5 мб.
Кол-во страниц: 448
Формат: DOC

Современное издание "Поэтики сюжета и жанра", докторской диссертации О.М.Фрейденберг (1890-1955), вполне сопоставимо по значимости с выходом в свет другой диссертации — книги М.М.Бахтина "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса". Читателю предлагается не просто переиздание вышедшей в 1936 году монографии О.М.Фрейденберг, но текст, снабженный научным аппаратом, переработанным под руководством Н.В.Брагинской.
СКАЧАТЬ О.М. Фрейденберг Поэтика сюжета и жанра

Буслаев Ф. О литературе

2010-02-23T10:12:00.000-08:00

Название: О литературе
Автор: Ф. Буслаев
Размер файла: 2,4 мб.
Кол-во страниц: 512
Формат: DOC

Сборник избранных работ Ф.И. Буслаева (1818-1897) выходит к 170-летию со дня рождения великого русского литературоведа и эстетика прошлого века. В книгу включены наиболее значительные статьи и исследования о классических произведениях русской и мировой литературы, впервые публикуемые в советское время.
скачать Буслаев Ф. О литературе

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики

2010-02-23T09:13:00.000-08:00

Название: Вопросы литературы и эстетики
Автор: М. Бахтин
Размер файла: 2,3 мб.
Кол-во страниц: 493
Формат: DOC

Книга объединяет работы М.М. Бахтина разных лет, большей частью впервые публикуемые. В работах рассматриваются проблемы теории жанра, прежде всего — теории романа, изучения литературного слова; отдельные работы посвященные слову в романе, художественному времени и пространству в романе, сопоставлению эпоса и романа.
Исследование ведется на широчайшем материале всемирной литературы.
СКАЧАТЬ Вопросы литературы и эстетики

М. Бахтин Эстетика словесного творчества

2010-02-23T08:44:00.000-08:00

Название: Эстетика словесного творчества
Автор: Михаил Бахтин
Размер файла: 2,1 мб.
Кол-во страниц: 424
Формат: DOC

Эстетика словесного творчества / Сост. С. Г. Бочаров; Текст подгот. Г. С. Бернштейн и Л. В. Дерюгина; Примеч. С. С. Аверинцева и С. Г. Бочарова. — М.: Искусство, 1979. — 424 с. — (Из истории сов. эстетики и теории искусства).
В сборник избранных трудов М. М. Бахтина вошли работы, написанные в разные годы: самая ранняя относится к 1919 году, самые поздние — к началу 1970-х годов. Главные темы работ — искусство и ответственность, автор и герой в эстетической деятельности и произведении искусства, время и пространство в литературе, проблема текста, вопросы методологии гуманитарных наук и др. Большинство работ публикуется впервые.

СКАЧАТЬ М. Бахтин Эстетика словесного творчества

Заметки о творчестве Достоевского Мелетинский Е.М.

2010-02-18T16:36:00.000-08:00

Название: Заметки о творчестве Достоевского
Автор: Мелетинский Е.М.
Размер файла: 0,9 мб.
Кол-во страниц: 200
Формат: DOC

Творчество Достоевского интересует Мелетинского как один из этапов развития литературной традиции. В этом случае его внимание привлекает идея создания поэтики "наоборот" - "не от ранних форм к высшим (как в действительности происходило развитие), а от высших к ранним" (С. 5). Автор не отсылает нас к архаическим структурам поэтики Достоевского, как это делает, например, В.Н. Топоров, и как это впервые делал М.М. Бахтин, прослеживая в романном творчестве Достоевского традицию, восходящую к мениппее. Культурный срез, сделанный Мелетинским, включает русскую и западноевропейскую культуру и литературу XVIII - XIX вв., то есть от сентиментализма до классического реализма в его привычном понимании.
скачать Заметки о творчестве Достоевского Мелетинский Е.М.

А. М. Кубарев Теория русского стихосложения

2010-02-18T16:05:00.001-08:00

Название: Теория русского стихосложения
Автор: А. М. Кубарев
Размер файла: 1,5 мб.
Кол-во страниц: 48
Формат: PDF

Книга 1837 года, сканированные страницы.
Кубарев, Алексей Михайлович (1796—1881) — известный палеолог. Сын московского священника, К. учился в славяно-греко-латинской академии, а затем в московском университете. Защитив магистерскую диссертацию: "De origine summo perfectionis gradu variisque fatis eloquentiae Romanae", К. занял кафедру римской словесности в московском унив. Напечатал: несколько учебников по латинской грамматике, "Теорию русск. стихосложения" (М., 1837), "О Саллустиевой речи против Цицерона и о некоторых вставках, находящихся в риторических наставлениях Квинтилиана" (М., 1870), "Новые критич. примечания к жизнеописаниям К. Непота" (М., 1873) и др. Особую известность К. приобрел трудами по русс. палеологии, вложив в них массу знаний и труда. Таковы: "Нестор, первый писатель русской истории, церковной и гражданской" ("Русс. Истор. Сборник", 1840, т. IV); "О патерике печерском и описание харатейного списка печерского патерика" ("Чт. в Общ. Ист. и Древн.", 1847, кн. 9); "О редакциях патерика печерского" (ib., 1858, кн. 3); "Откуда слово Кремль" и др. Ср. Барсуков, "Русские палеологи сороковых годов" (М., 1880). (из словаря Брокгауза)

скачат А. М. Кубарев Теория русского стихосложения

Веселовский "Историческая поэтика"

2010-02-03T11:11:00.000-08:00

Название: Историческая поэтика
Автор: А.Н. Веселовский
Размер файла: 3,4 мб.
Кол-во страниц: 404
Формат: PDF
Книга составлена из работ А.Н.Веселовского, известнейшего представителя сравнительно-исторической школы литературоведения. В нее включены работы, изданные самим ученым, а также отрывки из неопубликованных при жизни ученого исследований. Подборка текстов, комментарий к ним и вступительная статья И.К.Горского раскрывают особенности сравнительного метода и сущность сравнительно-исторического направления о литературе.
Основу настоящего издания составляет "Историческая поэтика" А.Н.Веселовского, вышедшая в 1940 г. и ныне ставшая библиографической редкостью.

скачать Веселовский "Историческая поэтика"

Андрей Белый "Ритм как диалектика и "Медный всадник"

2010-02-03T10:58:00.000-08:00

Название: Ритм как диалектика и "Медный всадник"
Автор: Андрей Белый
Размер файла: 10 мб.
Кол-во страниц: 143
Формат: PDF, сканированные страницы
В книге Андрея Белого «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“», вышедшей в 1929 году был открыт новый метод изучения стихотворного ритма в связи со смыслом поэтического произведения. Текст поэмы дробился на формально и тематически самостоятельные отрывки, коэффициент ритмического разнообразия которых надо было вычислять по специальной формуле. Результаты этих подсчетов, представленные в виде графика, составили «знаменитую кривую, где все отрывки с пониженным разнообразием ритма совпали с темой „Петр, Петроград и наводнение“, а все отрывки с повышенным разнообразием ритма — с темой „Евгений, его страдания, мятеж, смерть“». Из этого наблюдения Андрей Белый «сделал далеко идущий риторический вывод о революционности пушкинской поэмы» (М. Л. Гаспаров).

скачать Андрей Белый "Ритм как диалектика и "Медный всадник"

М. Бахтин "Проблемы поэтики Достоевского"

2010-02-03T10:35:00.000-08:00

Название: Проблемы поэтики Достоевского
Автор: Михаил Бахтин
Размер файла: 1,06 мб.
Кол-во страниц: 179
Формат: TXT
Краткая авторская аннотация:
"Предлагаемая книга ограничивается лишь теоретическими проблемами
творчества Достоевского. Все исторические проблемы мы должны были исключить.
Это не значит, однако, что такой способ рассмотрения мы считаем
методологически правильным и нормальным. Напротив, мы полагаем, что каждая
теоретическая проблема непременно должна быть ориентирована исторически.
Между синхроническим и диахроническим подходом к литературному произведению
должна быть непрерывная связь и строгая взаимная обусловленность. Но таков
методологический идеал. На практике он не всегда осуществим. Здесь чисто
технические соображения заставляют иногда абстрактно выделять теоретическую,
синхроническую проблему и разрабатывать ее самостоятельно. Так поступили и
мы. Но историческая точка зрения все время учитывалась нами; более того, она
служила тем фоном, на котором мы воспринимали каждое разбираемое нами
явление. Но фон этот не вошел в книгу.
....
Творчество Достоевского до настоящего времени было объектом
узкоидеологического подхода и освещения. Интересовались больше той
идеологией, которая нашла свое непосредственное выражение в провозглашениях
Достоевского (точнее, его героев). Та же идеология, которая определила его
художественную форму, его исключительно сложное и совершенно новое романное
построение, до сих пор остается почти совершенно нераскрытой.
Узкоформалистический подход дальше периферии этой формы пойти не способен.
Узкий же идеологизм, ищущий прежде всего чисто философских постижений и
прозрений, не овладевает именно тем, что в творчестве Достоевского пережило
его философскую и социально-политическую идеологию, - его революционное
новаторство в области романа, как художественной формы.
В первой части нашей книги мы даем общую концепцию того нового типа
романа, который создал Достоевский. Во второй части мы детализуем наш тезис
на конкретном анализе слова и его художественно-социальных функций в
произведениях Достоевского".
скачать М. Бахтин "Проблемы поэтики Достоевского"

Апресян Ю. Идеи и методы современной структурной лингвистики

2010-01-26T10:05:00.000-08:00

Название: Идеи и методы современной структурной лингвистики
Автор: Апресян Ю.
Размер файла: 3,24 мб.
Кол-во страниц: 305
Формат: DjVu
Юрий Дереникович Апресян (род. в 1930) - российский лингвист, академик РАН (1992), профессор (1991), доктор филологических наук. Один из разработчиков теории "Смысл ↔ Текст", глава Московской семантической школы.

Научные интересы Ю. Д. Апресяна многообразны, но центральной областью его исследований всегда оставалась лексическая семантика. Им было написано несколько детальных обзоров по истории семантики и входящая в этот же ряд книга "Идеи и методы современной структурной лингвистики". Эта книга представляет собой очерк, цель которого состоит в том, чтобы ввести читателя в проблематику и методы современной структурной лингвистики и подготовить его к чтению специальной литературы. Автор сосредоточился на проблемах из области морфологии, синтаксиса и семантики. В I части книги дается очерк истории классической структурной лингвистики и ее школ. Во II части рассматриваются основные вопросы, связанные с понятием лингвистической модели - центральным понятием современной структурной лингвистики. В трех последних частях излагаются различные типы лингвистических моделей.
Первая книга Ю. Д. Апресяна, сочетавшая подробность и фактическую достоверность с популярностью и увлекательностью изложения, на многие годы стала бестселлером и была переведена на все крупные европейские языки (а по-немецки и по-испански издавалась дважды).

СКАЧАТЬ Апресян Ю. Идеи и методы современной структурной лингвистики

Теодор Адорно Социология музыки

2010-01-17T10:02:00.000-08:00

Название: Социология музыки
Автор: Теодор Адорно
Размер файла: 2,87 мб.
Кол-во страниц: 445
Формат: DOC

В книге опубликованы произведения одного из создателей социологии музыки Теодора Адорно Выдающийся музыкальный критик, чутко прислушивавшийся к становлению музыки новейшего времени, сказавший новое слово о путях ее развития и оправданности перед лицом трагической эпохи, Адорно предугадывает и опасности, заложенные в ее глубинах, в ее поисках выхода за пределы возможного... Советами Теодора Адорно пользовался Томас Манн, создавая “книгу боли”, трагический роман “Доктор Фаустус”.
Том включает также четыре статьи первого российского исследователя творчества Адорно, исследователя глубокого и тонкого, — Александра Викторовича Михайлова (1938-1995), считавшего Адорно “музыкальным критиком необыкновенных, грандиозных масштабов”.

скачать Теодор Адорно Социология музыки

Теодор Адорно Исследование авторитарной личности

2010-01-17T07:52:00.000-08:00

Автор: Теодор Адорно
Название: Исследование авторитарной личности
Кол-во страниц: 416
Формат файла: DOC
Размер файла: 1,16 мб.

Т. Адорно (1903-1969) сразу же после окончания второй мировой войны становится руководителем крупного эмпирического исследования по изучению корней авторитаризма, проведенного в Западной Германии и США. Результаты исследования показали опасность дрейфа человеческого миропонимания в сторону укрепления пустого автоматизма сложившихся стереотипов, действований по правилам, узаконенным лишь одной привычкой. Адорно выявил весьма симптоматичное для антидемократической структуры сочетание таких личностных черт, как конвенциальность, покорность власти, деструктивизм и ' цинизм.
Это исследование имело необычайно активный резонанс и в политических кругах, и в широком общественном мнении, а выпущенная на его основе коллективная монография, предлагаемая читателю в настоящем издании, была переведена почти на все европейские языки и переиздана миллионными тиражами, став первым социологическим бестселлером в послевоенном мире.

СКАЧАТЬ ТЕОДОР АДОРНО ИССЛЕДОВАНИЕ АВТОРИТАРНОЙ ЛИЧНОСТИ

Теодоро Адорно "Негативная диалектика"

2010-01-14T01:01:00.002-08:00

Автор: Теодор Адорно
Название: Негативная диалектика
Кол-во страниц: 374
Формат файла: TXT
Размер файла: 1 мб.
Теодор Адорно считал "Негативную диалектику" своей самой важной книгой. Философия истории представлена в ней как методология всеобщего отрицания, диалектика - как деструкция всего данного. Новая волна популярности идей Адорно связана с ростом влияния радикальной антиглобалистской оппозиции. Вниманию читателей предлагается первый русский перевод текста "Негативной диалектики".
Над текстом "Негативной диалектики" Т.Адорно работал с 1959 по 1966 гг. Ядро книги составили три лекции, прочитанные им весной 1961 г. в College de France в Париже. Из первых двух лекций (их структура осталась без изменений) сложилась первая часть книги; третья, существенно переработанная и дополненная, стала основой для второй части. Многие фрагменты текста датируются значительно более ранними сроками: первые наброски главы о свободе относятся к 1937 г., мотивы фрагмента "Мировой дух и всемирная история" заимствованы из доклада, который Адорно сделал в 1932 г. в местном отделении Кантовского общества. Идея логики распада является, по-видимому, одной из самых ранних в философской концепции автора; вероятно, ее истоки оформились уже в ученические годы Адорно.
скачать Теодор Адорно Негативная диалектика

Теодор Адорно "Философия новой музыки"

2010-01-07T05:50:00.000-08:00

Автор: Теодор Адорно
Название: Философия новой музыки
Кол-во страниц: 352
Формат файла: DOC
Размер файла: 1,18 мб.

`Философия новой музыки` - первая книга, которую Адорно опубликовал в Германии после войны. В ней философ рассуждает о наиболее передовой музыке того времени в лице ее двух наиболее характерных и противостоящих друг другу представителей, Шенберга и Стравинского. В ее основе лежит положение о том, что плодотворные историко-философские перспективы открываются в большей степени произведениями модернизма, чем традиционным культурным товаром.

скачать Теодор Адорно "Философия новой музыки"

Адорно Теодор "Проблемы философии морали"

2010-01-06T10:05:00.000-08:00

Название: Проблемы философии морали
Автор: Теодор Адорно
Размер файла: 1,21 мб.
Кол-во страниц: 234
Формат: DOC
Книга содержит 17 лекций по философии морали, прочитанных в 1963 году немецким философом Т.Адорно и воспроизведённых в печатном виде по магнитофонным записям (первое издание на немецком - 1996 г.) Философ утверждает, что философия морали как связное учение в 20-м веке стала невозможной, и читатель в полной мере оценит парадоксальность его суждений. Большой интерес представляют проходящие через все лекции размышления о нравственной философии Канта.

скачать Теодор Адорно Проблемы философии морали

Эрнст Кассирер "Познание и действительность (Понятие о субстанции и понятие о функции)"

2010-01-06T09:46:00.000-08:00

Автор: Эрнст Кассирер
Название: Познание и действительность (Понятие о субстанции и понятие о функции)
Страниц: 226
Формат: PDF (репринтное издание, дореволюционная орфография)
Размер файла: 2,46 мб

Эрнст Кассирер - немецкий философ-неокантианец. Смыслом исторического процесса автор книги считает "самоосвобождение человека", задачей же философии культуры - обнаружение инвариантных структур, остающихся неизменными в ходе исторического развития.

скачать Эрнст Кассирер "Познание и действительность (Понятие о субстанции и понятие о функции)"

Поль Рикёр "Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике"

2010-01-06T08:42:00.000-08:00

Книга: Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике
Автор: Рикёр П.
Страниц: 624
Формат: DOC
Размер файла: 2,95 мб

Книга одного из крупнейших философов современности Поля Рикёра «Конфликт интерпретаций», полный перевод которой представлен в этом издании, знакомит читателя не только с оригинальным толкованием текстов Фрейда, Ницше, Маркса, Хайдеггера, Бультмана, но и дает представление о методологическом подходе, свойственном феноменологической герменевтике, ведущим представителем которой является Рикёр.

скачать Поль Рикёр "Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике"

Мишель Фуко "Надзирать и наказывать"

2009-10-24T03:02:00.000-07:00

Книга: Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы
Автор: Мишель Фуко
Страниц: 184
Формат: DOC
Размер: 1,69 Мб
Качество: Отличное
Язык: Русский
Год издания: 1975

В оригинале эта работа называется «Surveiller et punir: Naissance de la prison». (На английском языке вышла под названием «Discipline and Punish: The Birth of the Prison»). Одной из основных идей данного произведения стала эволюция политических технологий западного общества при переходе от эпохи феодализма к современности. Ещё в середине XVIII века для власти была характерна чудовищная жестокость. Но уже в тридцатые годы XIX века, она стала более мягкой и гуманистичной. Если прежде преступников предавали публичным казням или подвергали пыткам, то позже их стали помещать под тщательный тюремный надзор, исключающий всякое насилие над телом. То есть изменинилась сама социальная природа наказания. Сформировалось новое представление о субъекте преступления, сложилось рационально-расчётливое отношение к человеческому телу...

скачать Мишель Фуко "Надзирать и наказывать"

Лотман Ю. М. История и типология русской культуры

2009-07-04T11:44:00.000-07:00

Из аннотации:
В очередной том сочинений Ю. М. Лотмана вошли все значительные исследования учёного в области истории русской культуры. Среди них — основополагающие для современного специалиста-гуманитария: «К семиотической типологии русской культуры XVIII века», «Роль дуальных моделей в динамике русской культуры», а также посмертные публикации, среди которых: «Наследие Бахтина и актуальные проблемы семиотики», «Между свободой и волей (Судьба Феди Протасова)». Культура рассматривается автором как средство хранения и передачи социальной информации, а ее реалии анализируются методами семиотики.

Скачать Лотман М.Ю. История и типология русской культуры

Лотман Ю. М. Семиосфера. — С.-Петербург: «Искусство—СПБ», 2000. — 704 с.

2009-06-24T23:04:00.000-07:00

Думаю ,никому не нужно отдельно говорить о Лотмане и его разработках в области семиотики, поэтому просто выложу список статей и заметок, который Вы можете найти в этой книге.
Кстати, если у Вас есть какие-нибудь пожелания по книгам, которые Вы хотели бы увидеть в этом блоге - пишите в комментариях.
Лотман Ю. М. Семиосфера. — С.-Петербург: «Искусство—СПБ», 2000. — 704 с.
Качаем книгу Лотман Ю. М. Семиосфера.

А вот оглавление:

КУЛЬТУРА И ВЗРЫВ
Постановка проблемы ...................................................... 12
Система с одним языком ................................................... 14
Постепенный прогресс...................................................... 17
Прерывное и непрерывное .............................................. 21
Семантическое пересечение как смысловой взрыв. Вдохновение........ 26
Мыслящий тростник........................................................ 31
Мир собственных имен ..................................................... 35
Дурак и сумасшедший ...................................................... 41
Текст в тексте (Вставная глава) ............................................. 62
Перевернутый образ........................................................ 73
Логика взрыва............................................................ 101
Момент непредсказуемости................................................. 108
Внутренние структуры и внешние влияния................................... 116
Две формы динамики...................................................... 120
Сон — семиотическое окно ................................................ 123
«Я» и «Я»................................................................ 126
Феномен искусства ........................................................ 129
«Конец! как звучно это слово!»............................................. 137
Перспективы.............................................................. 141
Вместо выводов........................................................... 146
ВНУТРИ МЫСЛЯЩИХ МИРОВ
Введение ................................................................. 150
Вводные замечания.................................................. 150
После Сосюра ...................................................... 153
Часть первая. Текст как смыслопорождающее устройство
Три функции текста................................................. 155
Автокоммуникация: «Я» и «Другой» как адресаты (О двух моделях коммуникации в системе культуры).... 163
Риторика — механизм смыслопорождения............................. 177
Иконическая риторика............................................... 194
Текст в процессе движения: автор — аудитория, замысел — текст....... 203
Символ — «ген сюжета»......................................... .. 220
Символ в системе культуры........................................ 240
Часть вторая. Семиосфера
Семиотическое пространство .................... 250
Понятие границы ........................................ 257
Механизмы диалога ................................................. 268
Семиосфера и проблема сюжета ...................................... 276
Символические пространства ......................................... 297
1. О понятии географического пространства в русских средневековых текстах......... 297
2. Путешествие Улисса в «Божественной комедии» Данте............ 303
3. Дом в «Мастере и Маргарите».................................. 313
4. Символика Петербурга .......................................... 320
Некоторые итоги.................................................... 334
Часть третья. Память культуры. История и семиотика
Проблема исторического факта....................................... 335
Исторические закономерности и структура текста ...................... 339
Альтернативный вариант: бесписьменная культура или культура до культуры?........ 363
О роли типологических символов в истории культуры.................. 371
Возможна ли историческая наука и в чем ее функция в системе культуры? .............. 385
Заключение ............................................................... 389
СТАТЬИ ПО ТИПОЛОГИИ КУЛЬТУРЫ
Введение.................................................................. 392
Культура и информация ................................................... 393
Культура и язык .................................................... 396
Проблема знака и знаковой системы и типология русской культуры XI—XIX веков ........... 400
I. Семантический («символический») тип............................... 402
II. Синтаксический тип .............................................. 407
III. Асемантический и асинтаксический тип ............................ 410
IV. Семантика-синтаксический тип.................................... 415
Проблема «обучения культуре» как типологическая характеристика ............ 417
О двух типах ориентированности культуры .................................. 425
О моделирующем значении понятий «конца» и «начала» в художественных текстах ............ 427
Семантика числа и тип культуры ........................................... 430
Текст и функция (совместно с А. М. Пятигорским)........................... 434
К проблеме типологии текстов ............................................. 442
О типологическом изучении культуры ....................................... 447
Некоторые выводы ........................................................ 457
СТАТЬИ И ИССЛЕДОВАНИЯ
О метаязыке типологических описаний культуры ............................. 462
О семиотическом механизме культуры (совместно с Б. А. Успенским)........... 485
Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)
(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) ............ 504
Миф — имя — культура (совместно с Б. А. Успенским)..................... 525
Динамическая модель семиотической системы................................ 543
Культура как коллективный интеллект и проблемы искусственного разума ..... 557
Феномен культуры ........................................................ 568
Мозг — текст — культура — искусственный интеллект....................... 580
Асимметрия и диалог...................................................... 590
К построению теории взаимодействия культур (семиотический аспект)......... 603
Память культуры................................................... 614
Технический прогресс как культурологическая проблема...................... 622
Культура как субъект и сама-себе объект.................................... 639
О динамике культуры ..................................................... 647
МЕЛКИЕ ЗАМЕТКИ, ТЕЗИСЫ
О семиотике понятий «стыд» и «страх» в механизме культуры ................ 664
О двух моделях коммуникации и их соотношении в общей системе культуры .. 666
Индивидуальный творческий путь и типология культурных кодов ............. 668
О мифологическом коде сюжетных текстов .................................. 670
Память в культурологическом освещении.................................... 673
Архитектура в контексте культуры.......................................... 676
Из письма Ю. М. Лотмана Б. А. Успенскому (от 19 марта 1982 г.) ........... 683
От издательства........................................................... 685
Указатель имен ........................................................ 688

сборник статей "Теория метафоры"

2009-06-21T02:00:00.000-07:00

Сейчас занимаюсь темой "Метафора "жизнь как творчество" в лирике Пастернака" и изучаю литературу, посвящённую теории метафоры. На мой взгляд, одна из лучших книг - сборник статей "Теория метафоры".

Поэтому сегодня предлагаю Вам почитать его:

Теория метафоры: Сборник: Пер. с анг., фр., нем., исп., польск. яз. / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой; Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. — М.: Прогресс, 1990. — 512 с.

В сборник включены статьи и главы ив книг крупнейших современных фило-логов, философов и логиков (Э. Кассирера, X. Ортеги-и-Гассета, А. Ричардса, Дж. Серля, Р. Якобсона, М. Блэка, Дж. Миллера, А. Вежбицкой и др.), содержащие анализ метафорического аначения слова в повседневной речи, в языке науки и ху-дожественной литературы. Феномен метафоры рассмотрев в логико-философском, лингвистическом, когнитивном и стилистическом аспектах. В кни-ге даны основные теоретические концепции метафоры.
Рекомендуется широкому кругу филологов, философов, логиков в психологов.

Скачать сборник "Теория метафоры"

Ален Бадью "Апостол Павел. Обоснование универсализма"

2009-06-03T02:14:00.000-07:00

Название: Апостол Павел. Обоснование универсализма
Автор: Ален Бадью
Из предисловия к книге:
"В книге излагается оригинальная секуляризованная трактовка учения и деятельности апостола Павла как фигуры, выражающей стремление к истине, которая в своей универсальности противостоит всякого рода абсолютизированным партикулярностям - социальным, этническим и пр Книга дает ясное представление об одном из заметных течений современной французской философской мысли и будет интересна не только для специалистов - историков, религоведов и философов, но и для самых широких гуманитарных кругов читателей".

скачать Ален Бадью " Апостол Павел. Обоснование универсализма"

Ги Дебор "Общество спектакля"

2009-05-19T14:06:00.000-07:00

Книга французского ситуациониста Ги Дебора "Общество спектакля"
Скачать книгу

Ролан Барт статья Третий смысл

2009-03-28T15:12:00.000-07:00

Сегодня выкладываю статью Ролана Барта про кино "Третий смысл"
Год создания: 1970
Здесь скачиваем картинки к статье:

Ролан Барт. Третий смысл
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ЗАМЕТКИ О НЕСКОЛЬКИХ ФОТОГРАММАХ С. М. ЭЙЗЕНШТЕЙНА

Вот кадр из "Ивана Грозного": двое придворных, помощников или слуг (не важно, если я не блестяще помню эту историю) низвергают золотой дождь на голову юного царя. Мне кажется, здесь можно различить три уровня смысла.
1. Информативный уровень: тут фиксируются все сведения, которые я получаю от декораций, костюмов, персонажей, их взаимоотношений, их места в фабуле, известной мне, хотя и смутно. Это уровень коммуникации. Если бы мне понадобилось проанализировать его, я бы обратился к "первой" семиотике (изучающей сообщение), но об этом уровне и этой семиотике мы не будем говорить.
2. Символический уровень: то есть льющееся золото. Этот уровень сам по себе стратифицирован. Прежде всего в нем заключен референтный символизм, перед нами царский ритуал крещения золотом. Кроме того, здесь присутствует диегететический (diegetique)* [от греч. diegesis -- повествование] символизм; это сама тема золота, богатства (предполагаемого), смысловое включение которой мы наблюдаем в данный момент. Имеется еще символизм самого Эйзенштейна, который может быть прочитан, если какой-нибудь критик установит, что у Эйзенштейна золото, или дождь, или занавес включаются в особую, свойственную только этому режиссеру систему замещений и переноса значений. Наконец, символизм исторический, который возникает тогда, когда можно показать еще более широко, чем раньше, что золото функционирует в игре (театральной), в сценографии, в данном случае как элемент, поддающийся психоаналитическому или экономическому толкованию, иначе говоря как элемент, трактуемый семиологически. Этот второй уровень в сумме может быть назван уровнем значения. Его следует анализировать семиотикой более разработанной, то есть "второй", или неосемиотикой, ориентированной не в сторону науки о коммуникации, но в сторону наук о символах (психоанализ, экономика, драматургия).
3. Все ли это? Нет, потому что я все еще не могу оторваться от изображения, еще читаю, получаю дополнительно (хотя мне кажется даже, что он приходит как первый) третий смысл, вполне очевидный, ускользающий, но упрямый. Я не знаю, каково его значение, во всяком случае, я не в состоянии
==176

назвать его, но я хорошо различаю черты, элементы, из которых этот "неполный" знак складывается: излишняя плотность грима придворных - в одних местах слишком грубого, подчеркнутого, в других сглаженного, изысканного: это "дурацкий" нос одного, это тонкий рисунок бровей другого, его вялая белизна, его бледность, прилизанность его прически, смахивающей на парик, ее соединение с гипсовым тоном лица, рисовой пудрой. Я не знаю, является ли прочтение этого третьего смысла обоснованным (если на основании такого прочтения можно уже обобщать), но мне кажется, что его означающее (черты, которые я только что постарался если не определить, то, во всяком случае, описать) имеет некую теоретическую специфику; так, во-первых, оно не может быть смешано с простой репрезентацией этой сцены, оно выходит за рамки простой копии референтной темы, оно принуждает нас к вопрошающему чтению (вопрос именно и касается означающего, а не означаемого, чтения, а не понимания; это нечто вроде "поэтического" схватывания), вместе с тем оно не смешивается также с драматическим смыслом эпизода. Не удовлетворяет меня полностью и констатация, что эти черты отсылают нас к значащему "виду" придворных, у одного — отчужденному, у другого — старательному ("они попросту выполняют профессию придворных"). Нечто в их лицах выходит за рамки психологии фабулы, функции и - чтобы уж все сказать — конкретного смысла. Вместе с тем это нечто не сводится к простому упрямому желанию всякого тела просто утверждать свое бытие.
В отличие от двух первых уровней - коммуникации и значения — данный третий уровень — даже если разговор о нем пока еще слишком смел — назовем уровнем "означивания" (signifiance)*. Это слово хорошо тем, что относится к полю означающего (а не значения) и приводит путем, предложенным Юлией Кристевой (кстати, придумавшей и само слово) , к семиотике текста.
Значение и "означивание" — а не коммуникация — единственно интересуют меня в настоящей работе. Я должен как можно более лаконично охарактеризовать этот второй и третий смыслы. Символический смысл (льющееся золото, мощь, богатство, царский ритуал) дается мне в двойном определении: он интенционален (то есть заключает то, что хотел сказать автор) и в принципе его оснащает символом нечто вроде единой общей лексики; этот смысл как бы ищет меня, адресата сообщения, субъекта чтения, этот смысл, исходящий от С. М. Э. и стоящий передо мной, очевидный, несомненный (как, впрочем, и другой), хотя эти очевидности и замкнуты в некой завершенной системе предназначенности. Я предлагаю называть этот полный смысл смыслом естественным (Ie sens

==177

obvie). Obvius — значит идущий навстречу, а именно так и ведет себя этот смысл, ведь он сам ищет меня; в теологии, как известно. Ie sens obvie — это тот смысл, "который совершенно естественно открывается духу", и в этом тоже есть связь с нашим смыслом: символика золотого дождя всегда мне казалась "естественно" понятной. Что касается третьего смысла, того самого, что выступает "добавочно", как приложение, которое не всегда легко абсорбируется моим разумом, - смысла одновременно упрямого и ускользающего, исчезающего, — то я предлагаю называть его открытым смыслом (Ie sens obtus). Это слово легко пришло мне на ум и чудесным образом несет в своей этимологии целую теорию добавочного смысла: obtusus означает сглаженный, округленной формы; то есть черты, на которые я указывал (грим, бледность, парик и т. д.), не являются ли они как бы "округлением" смысла — слишком явного, слишком настойчивого? Не придают ли они очевидному значению некую сглаженность, так что оно труднее схватывается, не заставляют ли эти черты скользить мое чтение? Тупой угол больше прямого: в тупом угле более 90 градусов — говорит словарь; третий смысл тоже представляется мне как нечто "большее", чем чистый перпендикуляр рассказа: третий смысл полностью открывает поле значений, то есть делает его бесконечным. Я принимаю даже (относительно открытого смысла) уничижительную коннотацию: он как будто разворачивается вне культуры, знания, информации, с точки зрения аналитической в нем есть что-то обескураживающее. Именно потому, что он открывается в бесконечность речи, он может казаться ограниченным по сравнению с аналитической мыслью. Он принадлежит породе словесных игр, буффонад, бессмысленных трюков, он безразличен к моральным и эстетическим категориям (тривиального, пустого, искусственного, подражательного), он пребывает в области карнавального. Вот почему слово "открытый" подходит здесь наилучшим образом.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ СМЫСЛ

Несколько слов о естественном смысле, хотя он не является предметом настоящего исследования. Возьмем два изображения из фильма "Броненосец "Потемкин", в которых он присутствует в чистом виде. Четыре фигуры кадра II "символизируют" три поколения и всеобщность траура (похороны Вакуленчука). Сжатый кулак на фотографии IV, показанный крупным планом, означает негодование, сдерживаемый гнев, решимость; метонимически включенный в историю "Потемкина", он "символизирует" рабочий класс, его
==178
мощь и волю. Благодаря семантическому чуду этот кулак, увиденный чуть таинственно (рука сначала просто свисает вдоль тела и только потом сжимается, твердеет и одновременно "мыслит" и свой будущий бой, и свое терпение, и осторожность) , не может быть принят за кулак бандита или фашиста. Это именно и прежде всего кулак пролетария. Отсюда видно, что искусство Эйзенштейна не полисемично: режиссер выбирает определенный смысл, навязывает его, уничтожает иные (даже если он от этого не исчезает, но тускнеет). Эйзенштейновский смысл испепеляет многозначность. Каким образом? Благодаря прибавлению определенной эстетической ценности, благодаря пафосу. "Декоративизм" Эйзенштейна имеет экономическую функцию — он несет правду. Посмотрите на кадр III: он классичен - склоненные головы выражают скорбь, рука, поднесенная ко рту, сдерживает рыдания. Все как будто сказано, говорить больше нечего, но декоративная деталь дублирует сообщенное: скрещенные руки, вознесенные в подчеркнуто материнском жесте к склоненному лицу. В общий план (две женщины) привносится невыразимая до конца иная деталь, она заимствована из живописи, это своеобразная цитата жестов икон. Данная деталь не разрушает смысл, лишь акцентирует его. Подобное акцентирование (свойственное всякому реалистическому искусству) определенным образом связано с правдой, правдой "Потемкина". Бодлер говорил о "патетической правде жеста в особых жизненных обстоятельствах". Здесь это правда "особых обстоятельств", судьбы рабочего класса, и она требует пафоса. Эйзенштейновская эстетика не образует некоего независимого уровня, она принадлежит "естественному" смыслу, а "естественный" смысл у Эйзенштейна — это революция.

ОТКРЫТЫЙ СМЫСЛ

Я почувствовал уверенность в том, что открытый смысл существует, когда рассматривал кадр V. Меня преследовал вопрос: что в этой плачущей старухе заставляет думать об означающем? Скоро я понял, что это не выражение лица (хотя оно и отточено до совершенства) и не жест страдания (закрытые веки, напряженный рот, кулак, прижатый к груди) - все это относилось к полному значению, к "естественному смыслу" изображения, к эйзенштейновскому реализму и декоративизму. Я чувствовал, что упорная, беспокоящая черточка (как непрошеный гость, который не желает уходить и сидит молча, хотя от него все хотели бы избавиться) должна находиться где-то у лба: платок здесь играет свою роль. Но уже на фото VI открытый смысл исчезает, остается лишь выражение

==179

боли. Тогда я понял, что подобная чрезмерность — некое приложение, отклонение от классического выражения скорби — вытекает из отмеченного соотношения: низко повязанный платок, закрытые глаза и сведенный рот или - воспользуемся различением самого Эйзенштейна между "сумерками собора" и "сумеречным собором"* — от соотношения низкой линии платка, ненормально спущенного чуть ли не до бровей, как во время ряженья, когда хотят придать себе слегка клоунский и "наивный" вид, с вздернутыми, вылезшими старческими бровями, с подчеркнутой линией закрытых глаз, близко поставленных, как будто косящих, с чертой полуоткрытого рта, повторяющего линию платка и бровей. Метафорически выражаясь, это рыба, вынутая из воды. Все эти свойства (клоунский платок, старуха, косящие глаза, рыба) для выражения пустой референтности как бы оперируют речью низкого уровня, речью довольно жалкого лицедейства. Сопоставленные с благородной скорбью естественного смысла, они вступают в диалог столь прозрачный, что пропадает "я" его интенциональности. Качеством этого третьего смысла— по крайней мере у Эйзенштейна — становится преодоление границы, отделяющей выражение от лицедейства, и лаконичная передача колебаний между тем и другим, при посредстве эллиптического пафоса (если можно так выразиться, при посредстве исключительно изощренной конструкции, поскольку она предполагает временной характер значения), то есть качеством, которое прекрасно описывает сам Эйзенштейн, когда радостно цитирует золотое правило старика Жиллета*: "держаться на пол-оборота от предельной точки".
Открытый смысл, таким образом, где-то соприкасается с лицедейством. Посмотрите на бородку Ивана, имеющую, мне кажется, открытый смысл (кадр VII), - она как будто намекает, что является париком, но в то же время не противоречит подлинности своего референта (историческая фигура царя). Актер здесь дважды лицедействует (первый раз как участник повествования, другой раз как актер, внутри драматургии), притом одно лицедейство не разрушает другого. Один слой смысла позволяет существовать предшествующему слою, как в геологическом срезе, позволяет говорить противоположное, не противореча сказанному прежде. Брехт очень любил такую драматургическую двучленную диалектику. Эйзенштейновский парик сам по себе искусствен, то есть оказывается подделкой и комическим фетишем, поскольку демонстрирует свои разрезы и швы; то, что видно в кадре VII, — это как бы новое связывание ранее отделенной бороды, перпендикулярной к подбородку. Пусть макушка головы (наиболее "притупленная", "округленная" часть человеческой фигуры), пусть один-единственный шиньон (кадр VIII) слу-

==180

жат выражением скорби — это малосущественно для "выражения", а не для самой скорби. Нет здесь никакой пародии, никакого следа бурлеска: боль не имитируется (естественный смысл должен остаться революционным, общий траур по Вакуленчуку имеет исторический смысл). Но вместе с тем, "воплощенная" шиньоном, скорбь как бы рассекается, есть в ней что-то противящееся воздействию на нас. Народность шерстяного платка (естественный смысл как бы отступает, натолкнувшись на шиньон). Здесь начинает действовать фетиш, прическа, ничего не отрицающая насмешка над "выражением". Весь третий смысл (его беспокоящая сила) сосредоточен в пышной массе волос. Посмотрите на другой шиньон (у женщины на фото IX) — он противоречит поднятому кулачку, заглушает его, хотя нисколько не сказывается на символическом (интеллектуальном) значении кадра; завитушки прически придают лицу нечто овечье, делают облик женщины более трогательным (как может быть трогательной доверчивая наивность), даже чувственным. Эти слова, как бы мало они ни были связаны с политикой и с революцией, какой бы мистифицирующий оттенок они ни несли, я употреблю с полной мерой ответственности: я верю, что открытый смысл несет определенную эмоцию, данную и завуалированно. Эта эмоция никогда не становится материальной, она есть лишь указатель на то, что любишь, на то, что хочешь защищать; эта эмоция — ценность, оценка. Я думаю, все согласятся, что пролетарская этнография С. М. Э., данная фрагментами в сцене похорон Вакуленчука, несет в себе что-то любовное (разумеется, без всяких возрастных или сексуальных оттенков этого слова): материнское, теплое и мужское, "симпатичное", хотя и совершенно нестереотипное. Эйзенштейновский народ очень приятен, так и любуешься, любишь две фуражечки на фото X, с ними как бы вступаешь в знакомство, в связь. Сама красота может, несомненно, нести в себе открытый смысл, как на фото XI, где очень явный естественный смысл (мимика Ивана, дурашливость юного Владимира) сдержан или снесен в сторону красотой Басманова; но эротизм, включенный в третий смысл (или, вернее, присоединенный к нему), не вытекает из эстетики: Ефросинья уродлива, "тупа" (фото XII и XIII) так же, как и монах (фото XIV), но эта "притупленность" выходит за рамки фабулы, сглаживает смысл, сносит его в сторону. Есть в открытом смысле некий эротизм, противоположный красоте и одновременно выходящий за пределы этой противоположности, в нем есть некий предел, перевернутость отношений, тягостность и, может быть, садизм: посмотрите на размягченную невинность "отроков в геенне" (фото XV), заметьте школярскую глупость их шарфов, повязанных, как у паинек, под самым под-

==181

бородком, заметьте скисшее молоко их кожи (глаз, рта), казалось бы, повторенное Феллини в персонаже "Сатирикона"*.
Есть здесь, наконец, то, о чем так необычно говорил Жорж Батай* в одном тексте из "Документов" и что, как мне кажется, определяет место одной из возможных областей третьего смысла: "Большой палец на ноге Королевы" (честно говоря, я не помню точное название).
Продолжим (если, конечно, примеры достаточны для того, чтобы перейти от них к теоретическим выкладкам). Открытый смысл существует не в языке (даже не в языке символа). Уберите его - коммуникация и означающие останутся, будут циркулировать, двигаться; без него я могу и говорить и читать: он находится также и вне речи. Возможно, существует некая константа эйзенштейновского открытого смысла, но в таком случае это уже индивидуальная речь, идеолект* (притом временный, который может быть выявлен критиком, пишущим книгу о С. М. Э.). Открытый смысл присутствует не столько всюду (его означающие — вещь редкая, принадлежность будущего), сколько тут и там у других режиссеров (возможно) в их способе "читать" жизнь, а следовательно, саму "реальность" (я употребляю это слово в простой оппозиции к безудержному вымыслу). В документальном кадре "Обыкновенного фашизма" (фото XVI) я легко читаю естественный смысл, он относится к фашизму (эстетика и символика силы, театрализованной охоты), но читаю и дополнение : бледная (здесь также), лицедействующая глупость юноши, держащего стрелы, вялость его рта и рук (я не описываю, а лишь указываю), большие ногти Геринга, его балаганный перстень (он уже находится на границе естественного смысла, как и медовая пошлость дурацкой улыбки человека в очках в глубине, вероятно, подлизы). Иначе говоря, открытый смысл не включен в структуру, и семиолог откажет ему в объективном существовании (но что такое вообще объективное чтение?). И если для меня он понятен (подчеркиваю, для меня), то, может быть, именно из-за той "аберрации", которая одинокого и бедного де Соссюра заставляла слышать загадочный, неясный и неотвязный голос анаграммы* в древнем стихе. Та же неуверенность появилась бы, если бы мне пришлось описать открытый смысл (то есть дать хоть какое-то представление о том, куда он направлен, куда уходит?). Открытый смысл — это означающее без означаемого. Вот почему так трудно определить его. Мое чтение останавливается между изображением и описанием, между определением и приближением. Открытый смысл не может быть описан, потому что в противоположность естественному смыслу он ничего не копирует: как описать то, что ничего не представляет? Сде-

==182

лать его зримым при помощи слов не представляется возможным. Последствием этого окажется тот факт, что, если вы и я, желая описать какое-либо изображение, останемся на уровне артикулированного языка, то есть именно моего текста, открытый смысл не обретет никогда существования, не войдет в метаязык критики. Это означает, что открытый смысл находится вне артикулированного языка, но тем не менее — внутри разговора. Когда вы будете рассматривать кадры, о которых идет здесь речь, вы узнаете этот смысл, мы можем договориться относительно его темы - повыше плеча, "на спине" артикулированного языка: в большей мере благодаря изображению (оно, правда, неподвижно, об этом мы еще поговорим), но особенно благодаря тому, что в изображении является чисто изобразительным (а это, по правде говоря, встречается не так уж часто), мы сможем обойтись без слов, но будем понимать друг друга.
В сущности, открытый смысл потрясает, стерилизует наш язык (критику). Можно назвать несколько тому причин. Во-первых, открытый смысл выпадает из континуума, он индифферентен к повествовательности и естественному смыслу (как значению повествовательности); эта диссоциация дает определенный противоестественный эффект или по крайней мере эффект определенного удаления от референта (от действительности как натуры, реалистической инстанции). Эйзенштейн, вероятно, согласился бы с этим несоответствием, с этой беспредметностью знака, он, который писал по поводу звука и цвета: "Искусство начинается с того момента, когда скрип сапога (в звукоряде) накладывается на иной зрительный план и таким образом вызывает соответствующие ассоциации. То же самое и для цвета: цвет начинается там, где он не соответствует естественной окраске...*" Далее, знак этот (третий смысл) не наполняется, постоянно находится в состоянии ненаполненности (depletion — это слово в лингвистике обозначает пустые, на все пригодные глаголы, как, например, во французском языке глагол "делать" — faire). И, напротив, можно сказать (причем это замечание будет столь же верно, как и предыдущее), что тот же самый знак никогда не доходит до внутреннего опустошения; он как бы постоянно находится в состоянии возбудимости; желание в нем не переходит в значение. Наконец, можно рассматривать открытый смысл как некое ударение*, форму самопроявления, подобие складки (ложной складки) на тяжелой скатерти информации и значений. Если бы он поддавался описанию (в самой постановке вопроса заключено противоречие), он имел бы тогда в себе что-то от японского хокку, от анафорического жеста*, который лишен значащего содержания, от шрама, рассекающего смысл (желание смысла). Тогда кадр V вы-

==183

глядел бы следующим образом: Рот стянут, закрытые глаза косят.
Низкий платок на лбу.
Плачет.
Это ударение (на эмфатический и эллиптический характер которого уже указывалось) не усиливает смысла (как история) , не драматизирует его (эйзенштейновский декоративизм принадлежит другому уровню), даже не знаменует чего-то за смыслом (иное содержание, добавленное к естественному смыслу), оно мешает смыслу, разрушает не содержание, а всю практику смысла. В новой практике, еще редкой, утверждающей себя против "мажоритарной" практики (практики значения), открытый смысл проявляется фатально, как некий предмет роскоши, бессмысленная трата; такой предмет роскоши пока еще не принадлежит сегодняшней политике, но уже политике завтрашнего дня.
Остается сказать несколько слов о синтагматической функции третьего смысла, какое место занимает он в развитии повествования, в логико-временной системе, без которой, вероятно, невозможно донести суть рассказа до читательской и зрительской "массы"? Ясно, что открытый смысл является даже антирассказом; распыленный, обратимый, привязанный к собственной длительности, он способен создать (если проследить за ним) совершенно иную раскадровку. Это раскадровка планов, эпизодов и синтагм (технических и нарративных) , неожиданно антилогичная и вместе с тем "правдивая". Представьте себе, что вы следите не за интригами Ефросиньи, ни даже за ней самой (как фигурой исторической или символической) , не за обликом Злой Матери, но наблюдаете за чертами облика, черным платком, уродливой и тяжелой матовостью кожи: вы окажетесь в ином времени, ни диегетическом, ни галлюцинаторном, перед вами будет иной фильм. Естественный смысл тематичен: существует, например, тема похорон. Открытый смысл — тема без вариаций и развития движется (осциллирует), появляясь и исчезая; эта игра появлений-исчезновений как бы подтачивает персонаж, превращая его в простого носителя различных граней; о такой разъединенности сам Эйзенштейн писал по другому поводу: "В этом отношении характерно, что разные положения одного и того же царя в разных точках и положениях вокруг гроба даются вне переходов от одного положения к другому...*"
Здесь заключено главное: "безразличие" или позиционная свобода знака, добавочного по отношению к рассказу, позволяет достаточно точно определить историческую, политическую и теоретическую задачу, выполненную Эйзенштейном. У него история (фабульная, диегетическая, репрезентативная) не разрушена, напротив: где отыскать более прекрасный сю-

==184

жет, чем история "Ивана" или "Потемкина"? Подобный статус рассказа необходим для того, чтобы быть понятым обществом, которое не в состоянии разрешить исторические противоречия в столь короткий период истории, а потому (временно?) использует мифологические (нарративные) решения. Проблема заключается не в том, чтобы разрушить рассказ, но в том, чтобы его переставить, отделить перестановку от деструкции. Эйзенштейн, как мне кажется, оперирует подобным различием: присутствие третьего смысла, добавочного, открытого - хотя бы в нескольких кадрах, как несмываемый росчерк, печать, утверждающая все творение и любое творение, — наново и глубоко моделирует теоретический статус рассказа; история (дискурс) не является уже только полновластной системой (тысячелетней нарративной системой), но становится также — вопреки этому — обычной поверхностью, полем постоянств и пермутаций, становится той поверхностью и той сценой, чьи ложные границы умножают "пермутационную" игру знака, она есть тот обширный план, который, как это ни странно, принуждает нас к чтению вертикальному (слово принадлежит Эйзенштейну), она есть тот безрассудный порядок, который позволяет развивать определенную чистую серию, алеаторическую комбинацию (случай является лишь жалким, дешевым знаком), а также достичь некой структурализации, выводящейся изнутри.
Таким образом, вместе с Эйзенштейном нам следует перевернуть привычное клише так, чтобы чем более "бесполезным" оказывался бы смысл, тем явственней он выступал бы как паразит рассказываемой истории, а история эта была бы чем-то вроде параметра для знака, полем перемещений, созидающей негацией или, иначе, — попутчицей.
Суммируем. Третий смысл иначе структурирует фильм, не подрывая повествовательности (во всяком случае, у Эйзенштейна) , и, может быть, именно поэтому на его уровне, и только на его, выступает наконец собственно "филъмическое" (filmique). Фильмическое в фильме есть то, что не может быть описано, это представление, которое не может быть представлено. Фильмическое может проявиться лишь там, где кончается язык и артикулированный метаязык. Все, что можно сказать об "Иване Грозном" или "Потемкине", в равной мере могло бы основываться на письменном тексте (который назывался бы "Иван Грозный" или "Броненосец "Потемкин"), исключение составлял бы открытый смысл;" я могу все прокомментировать в Ефросинье, кроме тупости лица: Фильмическое заключено именно там, где артикулированная речь становится приблизительной* и начинается иной язык ("наука" о котором уже не была бы лингвистикой, отброшенной, как ракета-носитель). Третий смысл, поддающийся лишь

==185

теоретическому осмыслению, но не описанию, выступает как переход от языка к "означиванию" и даже к "акту творения" фильмического. Вынужденное проступать вне цивилизации означаемого, фильмическое (несмотря на бесконечное число производимых в мире фильмов) еще очень редко (несколько вспышек у Эйзенштейна, может быть, где-то еще?), оно настолько редко, что позволяет утверждать: фильм, так же как и текст, еще не существует. Есть только "кино, нечто от языка, рассказа, поэмы", иногда очень "современное", переведенное на язык "движущихся изображений". Нет ничего удивительного в том, что фильмическое можно обнаружить, лишь прорезав аналитически всю толщу "содержания", "глубины", "сложности" кинематографического произведения: толщу всех богатств артикулированной речи, из которых мы конституируем произведение и делаем его завершенным. Фильмическое отлично от фильма: одно от другого отстоит так, как романическое от романа (я могу писать нечто романическое, никогда не написав романа), ФОТОГРАММА
Вот почему в определенной мере (мере нашего теоретического лепета) фильмическое (что парадоксально) не может быть обнаружено в "движущемся", "естественном" фильме, но лишь в таком искусственном образовании, как фотограмма*. Давно уж я заинтригован этим явлением: я интересуюсь, меня притягивают кадры из фильмов (у входа в кинотеатр, на страницах "Кайе"), но потом теряется то, что я вычитал из фотографий (не только извлеченное, но даже воспоминание о кадре), лишь я попадаю в зал: переход вызывает полную переоценку ценностей. Сначала я приписывал такое тяготение к фотограммам моей кинематографической антикультуре или моему предубеждению против фильма. Мне казалось, что я один из тех детей, которые больше любят "картинки", чем текст, или один из тех взрослых, что не могут купить себе слишком дорогие вещи и удовлетворяются тем, что разглядывают их образчики в каталоге крупного универмага. Такая постановка вопроса заставляет нас вспомнить ходячее представление о фотограмме, как о далеком субпродукте самого фильма, образчике, средстве привлечения клиентуры, порнографическом кусочке, а с точки зрения техники как о способе убить произведение через ликвидацию того, что принято считать священной сущностью кино: движения кадров.
Однако если собственно фильмическое (фильмическое будущего) заключено не в движении, а в неартикулированном третьем смысле, который невозможен ни в обычной фо-

==186

тографии, ни в фигуративной живописи, поскольку у них отсутствует повествовательный горизонт и возможность конфигурации, о чем уже говорилось!, то "движение", из которого сделали сущность фильма, на самом деле не является оживлением, течением, мобильностью, жизнью, копией, но лишь скелетом, на котором держится пермутационное развитие, и, следовательно, необходима теория фотограммы и следует наметить возможные для нее ходы.
Фотограмма дает нам внутренность фрагмента; вот высказывание самого Эйзенштейна, где он определяет новые возможности аудиовизуального монтажа: "С переходом на звукозрительный монтаж основная опора монтажа зрительной его составляющей перемещается внутрь куска, в элементы внутри самого изображения. И основным центром опоры служит уже не междукадровый элемент — стык, но элемент внутрикадровый — акцент внутри куска...*" Разумеется, в фотограмме нет никакого аудиовизуального монтажа: однако формула Эйзенштейна носит общий характер в той мере, в какой она обосновывает право на синтагматическое разъединение кадров и требует "вертикального" (выражение С. М. Э.) прочтения артикуляции. Более того, фотограмма не есть образчик (понятие, предполагающее статическую и гомогенную природу элементов фильма), она есть цитата* (известно, какое большое значение сейчас приобретает это понятие в теории текста), она одновременно и пародирует и рассеивает, она не является щепоткой, химически извлеченной из материи фильма, она — след дистрибуции, более высокой, чем те черты, которыми жил, двигался фильм и благодаря которым он был бы одним текстом среди прочих. Фото-
^Существуют и другие "искусства", которые сочетают фотограмму (или, во всяком случае, рисунок) с историей, повествованием: это фотороман и комикс. Я убежден, что эти "искусства", рожденные на дне большой культуры, обладают собственным теоретическим статусом и вводят в обиход новый знак (родственный открытому смыслу) ; подобный. факт уже признан по отношению к комиксам, но что касается некоторых фотороманов, то от соприкосновения с ними я испытываю легкую "травму потенции значения"; "их глупость меня трогает" (таким, впрочем, могло бы быть одно из определений открытого смысла); в этих дурацких, вульгарных, смешных формах - продуктах субкультуры потребления, - возможно, заключена некая правда завтрашнего (или давно минувшего), возможно, в них скрыто особое "искусство" ("текст"), искусство пиктограммы ("повествовательные" картинки, открытые смыслы, помещенные в дискурсивное пространство); это искусство взметнуло бы флаг самой разношерстной исторической и культурной продукции: этнографических пиктограмм, витражей, "Легенды святой Урсулы"* Карпаччо, картинок Эпиналя*, фотороманов, комиксов. Новаторство, вносимое фотограммой (по отношению ко всем прочим пиктограммам), заключалось бы в том, что фильмическое, которое ею порождается, существовало бы дублированное иным текстом - фильмом.

==187

грамма является фрагментом второго текста, чье бытие не выходит за пределы фрагмента; фильм и фотограмма находятся в отношениях палимпсеста*, не указывая, что на что наложено и что из чего извлечено. Наконец, фотограмма разрывает цепи фильмического времени, эти путы еще очень сильны и препятствуют тому, что я назвал бы "рождением взрослого фильма" (уже рожденный технически, иногда даже эстетически, он должен родиться теоретически). Что касается письменных текстов (кроме текстов, слишком традиционных и глубоко укорененных в логико-временном порядке) , их время чтения свободно; для фильма же дело обстоит иначе, поскольку изображение не может двигаться быстрее или медленнее, в противном случае оно перестанет восприниматься. Фотограмма, вводя мгновенное и вертикальное прочтение одновременно, смеется над логическим временем (которое есть попросту время оперативное); ей удается отслоить техническую неизбежность (съемку) от собственно фильмического, то есть "неописуемого" смысла. Может быть, именно об этом ином тексте и думал Эйзенштейн, когда говорил, что фильм следует не просто смотреть и слушать, но что нужно в него всматриваться и вслушиваться. Такое всматривание и вслушивание, естественно, не подразумевает простую мобилизацию разума (требование мелкое и банальное), но подразумевает настоящую трансформацию процесса чтения и его объекта, текста или фильма, великого вопроса нашего времени.

Вальтер Беньямин ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА В ЭПОХУ ЕГО ТЕХНИЧЕСКОЙ ВОСПРОИЗВОДИМОСТИ

2009-03-26T04:25:00.000-07:00

В последнее время мне всё чаще встречаются ссылки на эту статью. Её анализировали в своих лекциях Олег Аронсон и Елена Петровская, на неё постоянно ссылается Гройс в своих книгах.
Это действительно программная статья по философии современного искусства. Написана в 1936 году.
Итак, читаем:

Вальтер Беньямин

ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА В ЭПОХУ
ЕГО ТЕХНИЧЕСКОЙ ВОСПРОИЗВОДИМОСТИ
Становление искусств и практическая фиксация их видов происходили в эпоху, существенно отличавшуюся от нашей, и осуществлялись людьми, чья власть над вещами была незначительна в сравнении с той, "второй обладаем мы. Однако удивительный рост наших технических возможностей, приобретенные ими гибкость и точность позволяют утверждать, что в скором будущем в древней индустрии прекрасного произойдут глубочайшие изменения. Во всех искусствах есть физическая часть, которую уже нельзя больше рассматривать и которой нельзя больше пользоваться так, как раньше; она больше не может находиться вне влияния современной теоретической и практической деятельности. Ни вещество, ни пространство, ни время в последние двадцать лет не остались тем, чем они были всегда. Нужно быть готовым к тому, что столь значительные новшества преобразят всю технику искусств, оказывая тем самым влияние на сам процесс творчества и, возможно, даже изменят чудесным образом само понятие искусства.
Paul Valery. Pieces sur I'art,p.l03-I04 ("Laconquete de Pubiquite").

Предисловие
Когда Маркс принялся за анализ капиталистического способа производства, этот способ производства переживал свою начальную стадию. Маркс организовал свою работу так, что она приобрела прогностическое значение. Он обратился к основным условиям капиталистического произ водства и представил их таким образом, что по ним можно было увидеть, на что будет способен капи тализм в дальнейшем. Оказалось, что он не только породит все более жесткую эксплуатацию пролета риев, но и в конце концов создаст условия, благода ря которым окажется возможной ликвидация его самого.
Преобразование надстройки происходит гораз до медленнее, чем преобразование базиса, поэтому потребовалось более полувека, чтобы изменения в структуре производства нашли отражение во всех областях культуры. О том, каким образом это про исходило, можно судить только сейчас. Этот ана лиз должен отвечать определеным прогностическим требованиям. Но этим требованиям соответствуют не столько тезисы о том, каким будет пролетарское искусство после того, как пролетариат придет к влас ти, не говоря уже о бесклассовом обществе, сколько положения, касающиеся тенденций развития искус ства в условиях существующих производственных отношений. Их диалектика проявляется в надстрой ке не менее ясно, чем в экономике. Поэтому было бы ошибкой недооценивать значение этих тезисов для политической борьбы. Они отбрасывают ряд устаревших понятий - таких как творчество и гени альность, вечная ценность и таинство, - неконтро лируемое использование которых (а в настоящее время контроль осуществим с трудом) ведет к ин терпретации фактов в фашистском духе. Вводимые далее в теорию искусства новые понятия отличают ся от более привычных тем, что использовать их для фашистских целей совершенно невозможно. Однако они пригодны для формулирования революционных требований в культурной политике.

I
Произведение искусства в принципе всегда под давалось воспроизведению. То, что было создано людьми, всегда могло быть повторено другими. Подобным копированием занимались ученики для совершенствования мастерства, мастера - для более широкого распространения своих произведений, наконец третьи лица с целью наживы. По сравне нию с этой деятельностью техническое репродуци рование произведения искусства представляет собой новое явление, которое, пусть и не непрерывно, а разделенными большими временными интервалами рывками, приобретает все большее историческое значение. Греки знали лишь два способа техничес кого воспроизведения произведений искусства: ли тье и штамповка. Бронзовые статуи, терракотовые фигурки и монеты были единственными произведе ниями искусства, которые они могли тиражировать. Все прочие были уникальны и не поддавались тех ническому репродуцированию. С появлением гра вюры на дереве впервые стала технически репроду цируема графика; прошло еще достаточно долгое время, прежде чем благодаря появлению книгопе чатания то же самое стало возможно и для текстов. Те огромные изменения, которые вызвало в литера туре книгопечатание, то есть техническая возмож ность воспроизведения текста, известны. Однако они составляют лишь один частный, хотя и особенно важный случай того явления, которое рассматри вается здесь во всемирно-историческом масштабе. К гравюре на дереве в течение средних веков добав ляются гравюра резцом на меди и офорт, а в начале девятнадцатого века - литография.
С появлением литографии репродукционная техника поднимается на принципиально новую ступень. Гораздо более простой способ перевода рисунка на камень, отличающий литографию от вырезания изображения на дереве или его травления на металлической пластинке, впервые дал графике возможность выходить на рынок не только достаточно большими тиражами (как до того), но и ежедневно варьируя изображение. Благодаря литографии графика смогла стать иллюстративной спутницей повседневных событий. Она начала идти в ногу с типографской техникой. В этом отношении литографию уже несколько десятилетий спустя обошла фотография. Фотография впервые освободила руку в процессе художественной репродукции от важнейших творческих обязанностей, которые отныне перешли к устремленному в объектив глазу. Поскольку глаз схватывает быстрее, чем рисует рука, процесс репродукции получил такое мощное ускорение, что уже мог поспевать за устной речью. Кинооператор фиксирует во время съемок в студии события с той же скоростью, с которой говорит актер. Если литография несла в себе потенциальную возможность иллюстрированной газеты, то появление фотографии означало возможность звукового кино. К решению задачи технического звуковоспроизведения приступили в конце прошлого века. Эти сходящиеся усилия позволили прогнозировать ситуацию, которую Валери охарактеризовал фразой: "Подобно тому как вода, газ и электричество, повинуясь почти незаметному движению руки, приходят издалека в наш дом, чтобы служить нам, так и зрительные и звуковые образы будут доставляться нам, появляясь и исчезая по велению незначительного движения, почти что знака"*. НарубежеХ1Х и XX веков средства технической репродукции достигли уровня, находясь на котором они не только начали превращать в свой объект всю совокупность имеющихся произведений искусства и серьезнейшим образом изменять их воздействие на публику, но и заняли самостоятельное место среди видов художественной деятельности. Для изучения достигнутого уровня нет ничего плодотворнее анализа того, каким образом два характерных для него явления - художественная репродукция и киноискусство -оказывают обратное воздействие на искусство в его традиционной форме.

* Paul Valery: Pieces sur 1'art. Paris, p. 105 ("La conquete de
1'ubiquite").

II
Даже в самой совершенной репродукции отсутствует один момент: здесь и сейчас произведения искусства - его уникальное бытие в том месте, в котором оно находится. На этой уникальности и ни на чем ином держалась история, в которую произведение было вовлечено в своем бытовании. Сюда включаются как изменения, которые с течением времени претерпевала его физическая структура, так и смена имущественных отношений, в которые оно оказывалось вовлеченным.** Следы физических изменений можно обнаружить только с помощью химического или физического анализа, который не может быть применен к репродукции; что же касается следов второго рода, то они являются предметом традиции, в изучении которой за исходную точку следует принимать место нахождения оригинала.
Здесь и сейчас оригинала определяют понятие его подлинности. Химический анализ патины бронзовой скульптуры может быть полезен для определения ее подлинности; соответственно свидетельство, что определенная средневековая рукопись происходит из собрания пятнадцатого века, может быть полезно для определения ее подлинности. Все, что связано с подлинностью, недоступно технической - и, разумеется, не только технической - репродукции. * Но если по отношению к ручной репродукции - которая квалифицируется в этом случае как подделка - подлинность сохраняет свой авторитет, то по отношению к технической репродукции этого не происходит. Причина тому двоякая. Во-первых, техническая репродукция оказывается более самостоятельной по отношению к оригиналу, чем ручная. Если речь идет, например, о фотографии, то она в состоянии высветить такие оптические аспекты оригинала, которые доступны только произвольно меняющему свое положение в пространстве объективу, но не человеческому глазу, или может с помощью определенных методов, таких как увеличение или ускоренная съемка, зафиксировать изображения, просто недоступные обычному взгляду. Это первое. И, к тому же, - и это во-втopых- она может перенести подобие оригинала в ситуацию, для самого оригинала недоступную. Прежде всего она позволяет оригиналу сделать движение навстречу публике, будь то в виде фотографии, будь то в виде граммофонной пластинки. Собор покидает площадь, на которой он находится, чтобы-попасть в кабинет ценителя искусства; хоровое произведение, прозвучавшее в зале или под открытым небом, можно прослушать в комнате. Обстоятельства, в которые может быть помещена техническая репродукция произведения искусства, даже если и не затрагивают во всем остальном качеств произведения - в любом случае они обесценивают его здесь и сейчас. Хотя это касается не только произведений искусства, но и, например, пейзажа, проплывающего в кино перед глазами зрителя, однако в предмете искусства этот процесс поражает его наиболее чувствительную сердцевину, ничего похожего по уязвимости у природных предметов нет. Это его подлинность. Подлинность какой-либо вещи - это совокупность всего, что она способна нести в себе с момента возникновения, от своего материального возраста до исторической ценности. Поскольку первое составляет основу второго, то в репродукции, где материальный возраст становится неуловимым, поколебленной оказывается и историческая ценность. И хотя затронута только она, поколебленным оказывается и авторитет вещи.*
То, что при этом исчезает, может быть суммировано с помощью понятия ауры в эпоху технической воспроизводимости произведение искусства лишается своей ауры. Этот процесс симптоматичен, его значение выходит за пределы области искусства. Репродукционная техника, так можно было бы выразить это в общем виде, выводит реп- редуцируемый предмет из сферы традиции. Тиражируя репродукцию, она заменяет его уникальное проявление массовым. А позволяя репродукции приближаться к воспринимающему ее человеку, где бы он ни находился, она актуализирует репродуцируемый предмет. Оба эти процесса вызывают глубокое потрясение традиционных ценностей - потрясение самой традиции, представляющее обратную сторону переживаемого человечеством в настоящее время кризиса и обновления. Они находятся в теснейшей связи с массовыми движениями наших дней. Их наиболее могущественным представителем является кино. Его общественное значение да же в его наиболее позитивном проявлении, и именно в нем, не мыслимо без этой деструктивной, вызывающей катарсис составляющей: ликвидации традиционной ценности в составе культурного на-следил. Это явление наиболее очевидно в больших исторических фильмах. Оно все больше расширяет свою сферу. И когда Абель Ганс2 в 1927 году с энтузиазмом восклицал: "Шекспир, Рембрандт, Бетховен будут снимать кино... Все легенды, все мифологии, все религиозные деятели да и все религии... ждут экранного воскрешения, и герои не-тепеливо толпятся у дверей",* он - очевидно, сам того не сознавая, - приглашал к массовой ликвидации.

** Размеется, история произведения искусства включает в себя и иное: история "Моны Лизы", например, включает виды и число копий, сделанных с.нее в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках.
* Именно потому, что подлинность не поддается репродукции, интенсивное внедрение определенных способов репродукции - технических - открыло возможность для различения видов и градаций подлинности. Выработка таких различий была одной из важных функций коммерции в области искусства. У нее был волне конкретный интерес в том, чтобы отличать различные оттиски с деревянного блока, до и после нанесения надписи, с медной пластинки и тому подобное. С изобретением гравюры на дереве такое качество как подлинность было, можно сказать, подрезано под корень, прежде чем оно достигло своего позднего расцвета. "Подлинным" средневековое изображение мадонны в момент его изготовления еще не было; оно становилось таковым в ходе последующих столетий, и более всего, по-видимому, в прошедшем.
* Самая убогая провинциальная постановка "Фауста" превосходит фильм "Фауст" по крайней мере тем, что находится в идеальной конкуренции с веймарской премьерой пьесы. И те традиционные моменты содержания, которые могут быть навеяны светом рампы, - например то, что прототипом Мефистофеля был друг юности Гете Иоганн Генрих Мерк,1 - теряются для сидящего перед экраном чрителя.
* Abel Gance: Le temps de Pimage est venue, in: L'art cinematographique II. Paris, 1927, p. 94-96.

III
В течение значительных исторических временных периодов вместе с общим образом жизни человеческой общности меняется также и чувственное восприятие человека. Способ и образ организации чувственного восприятия человека - средства, которыми оно обеспечивается - обусловлены нетолько природными, но и историческими факторами. Эпоха великого переселения народов, в которую возникла позднеримская художественная индустрия и миниатюры венской книги Бытия, породила не только иное, нежели в античности, искусство, но и иное восприятие. Ученым венской школы Риглю и Викхофу3, сдвинувшим махину классической традиции, под которой было погребено это искусство, впервые пришла в голову мысль воссоздать по нему структуру восприятия ка того времени. Как ни велико было значение их исследований, ограниченность их заключалась в том, что ученые посчитали достаточным выявить формальные черты, характерные для восприятия в позднеримскую эпоху. Они не пытались - и, возможно, не могли считать это возможным - показать общественные преобразования, которые нашли выражение в этом изменении восприятия. Что же касается современности, то здесь условия для подобного открытия более благоприятны. И если изменения в способах восприятия, свидетелями которых мы являемся, могут быть поняты как распад ауры, то существует возможность выявления общественных условий этого процесса.
Было бы полезно проиллюстрировать предложенное выше для исторических объектов понятие ауры с помощью понятия ауры природных объектов. Эту ауру можно определить, как уникальное ощущение дали, как бы близок при этом предмет ни был. Скользить взглядом во время летнего послеполуденного отдыха по линии горной гряды на горизонте или ветви, под сенью которой проходит отдых, - это значит вдыхать ауру этих гор, этой ветви. С помощью этой картины нетрудно увидеть социальную обусловленность проходящего в наше время распада ауры. В основе его два обстоятельства, оба связанные со все возрастающим значением масс в современной жизни. А именно: страстное стремление "приблизить "к себе вещи как в пространственном, так и человеческом отношении так же характерно для современных масс, * как и тенденция преодоления уникальности любой данности через принятие ее репродукции. Изо дня в день проявляется неодолимая потребность овладения предметом в непосредственной близости через его образ, точнее - отображение, репродукцию. При этом репродукция в том виде, в каком ее можно встретить в иллюстрированном журнале или Кинохронике, совершенно очевидно отличается от картины. Уникальность и постоянство спаяны в картине так же тесно, как мимолетность и повторимость в репродукции. Освобождение предмета от его оболочки, разрушение ауры - характерная черта восприятия, чей "вкус к однотипному в мире" усилился настолько, что оно с помощью репродукции выжимает эту однотипность даже из уникальных явлений. Так в области наглядного восприятия находит отражение то, что в области теории проявляется как усиливающееся значение статистики. Ориентация реальности на массы и масс на реальность - процесс, влияние которого и на мышление, и на восприятие безгранично.

* Приблизиться к массам в отношении человека может означать: убрать из поля зрения свою социальную функцию. Нет никакой гарантии, что современный портретист, изображая знаменитого хирурга за завтраком или в кругу семьи, точнее отражает его социальную функцию, чем художник шестнадцатого века, изображавший своих врачей в типичной профессиональной ситуации, как, например, Рембрандт в "Анатомии".

IV
Единственность произведения искусства тождественна его впаянности в непрерывность тради-ции. В то же время сама эта традиция - явление вполне живое и чрезвычайно подвижное. Напри мер, античная статуя Венеры существовала для греков, для которых она была предметом поклонения, в ином традиционном контексте, чем для средневековых клерикалов, которые видели в ней ужасного идола. Что было в равной степени значимо и для тех, и для других, так это ее единственность, иначе говоря: ее аура. Первоначальный способ помещения произведения искусства в традиционный контекст нашел выражение в культе; Древнейшие произведения искусства возникли, как известно, чтобы служить ритуалу, сначала магическому, а затем религиозному. Решающим значением обладает то обстоятельство, что этот вызывающий ауру образ существования произведения искусства никогда полностью не освобождается от ритуальной функции произведения.* Иными словами: уникальная ценность "подлинного" произведения искусства основывается на ритуале, в котором оно находило свое изначальное и первое применение. Эта основа может быть многократно опосредована, однако и в самых профанных формах служения красоте она проглядывает как секуляризованный ритуал.* Профанный культ служения прекрасному, возникший в эпоху Возрождения и просуществовавший три столетия, со всей очевидностью открыл, испытав по истечении этого срока первые серьезные потрясения, свои ритуальные основания. А именно, когда с появлением первого действительно революционного репродуцирующего средства, фотографии (одновременно с возникновением социализма) искусство начинает ощущать приближение кризиса, который столетие спустя становится совершенно очевидным, оно в качестве ответной реакции выдвигает учение о 1'art pour 1'art, представляющее собой теологию искусства. Из него затем вышла прямо-таки негативная теология в образе идеи "чистого" искусства, отвергающей не только всякую социальную функцию, но и всякую зависимость от какой бы то ни было материальной основы. (В поэзии этой позиции первым достиг Малларме.)
Выявить эти связи для рассмотрения произведения искусства в эпоху его технической воспроизво димости совершенно необходимо. Поскольку они подготавливают к пониманию положения, имеющего решающий характер: техническая репродуциру-емость произведения искусства впервые в мировой истории освобождает его от паразитарного существования на ритуале. Репродуцированное произведение искусства во все большей мере становится репродукцией произведения, рассчитанного на репродуцируемость.* Например, с фотонегатива можно сделать множество отпечатков; вопрос о подлинном отпечатке не имеет смысла. Но в тот момент, когда мерило подлинности перестает работать в процессе создания произведений искусства, преображается вся социальная функция искусства. Место ритуального основания занимает другая практическая деятельность: политическая. В восприятии произведений искусства возможны различные акценты, среди которых выделяются два полюса. Один из этих акцентов приходится _на Произведение искусства, другой - на его экспозиционную ценность.*-** Деятельность художника начинается с произведений, состоящих на службе культа. Для этих произведений, как можно предположить, важнее, чтобы они имелись в наличии, чем - то, чтобы их видели. Лось, которого человек каменного века изображал на стенах своей пещеры , был магическим инструментом. Хотя он и до ступен для взора его соплеменников, однако в первую очередь он предназначен для духов. Культовая ценность как таковая прямо-таки принуждает, как это представляется сегодня, скрывать произведение искусства: некоторые статуи античных божеств находились в святилище и были доступны только жрецу, некоторые изображения богоматери остаются почти весь год занавешенными, некоторые скульптурные изображения средневековых соборов не видны наблюдателю, находящемуся на земле. С высвобождением отдельных видов художественной практики из лона ритуала растут возможности выставлять ее результаты на публике. Экспозиционные возможности портретного бюста, который можно располагать в разных местах, гораздо больше, чем у статуи божества, которая должна находиться внутри храма. Экспозиционные возможности станковой живописи больше, чем у мозаики и фрески, которые ей предшествовали. И если экспозиционные возможности мессы в принципе не ниже, чем у симфонии, то все же симфония возникла в тот момент, когда ее экспозиционные возможности представлялись более перспективными, чем у мессы.
С появлением различных методов технической репродукции произведения искусства его экспозиционные возможности выросли в таком огромном объеме, что количественный сдвиг в балансе его полюсов переходит, как в первобытную эпоху, в качественное изменение его природы. Подобно тому как в первобытную эпоху произведение искусства из-за абсолютного преобладания его культовой функции было в первую очередь инструментом магии, который лишь позднее был, так сказать, опознан как произведение искусства, так и сегодня произведение искусства становится, из-за абсолютного преобладания его экспозиционной ценности, новым явлением с совершенно новыми функциями, из которых воспринимаемая нашим сознанием, эстетическая, выделяется как та, что впоследствии может быть признана сопутствующей.* Во всяком случае ясно, что в настоящее время фотография, а затем кино дают наиболее значимые сведения для понимания ситуации

*определение ауры как "уникального ощущения дали, как бы близок при этом рассматриваемый предмет ни был" есть не что иное как выражение культовой значимости произведения искусства в категориях пространственно-временного восприятия. Удаленность - противоположность близости. Далекое по своей сути - это недоступное. И в самом деле, недоступность представ-дяет собой главное качество культового изображения. По своей природе оно остается "отдаленным, как бы близко оно ни находилось". Приближение, которого можно добиться от его материальной части, никак не затрагивает отдаленности, которое оно сохраняет в своем явлении взору.
* По мере того, как культовая ценность картины подвергается секуляризации, представления о субстрате его уникальности становятся все менее определенными. Уникальность царящего в культовом изображении явления все больше замещается в представлении зрителя эмпирической уникальностью художника или его художественного достижения. Правда, это замеще- ние никогда не бывает полным, понятие подлинности никогда (не перестает быть шире понятия аутентичной атрибуции. (Это особенно ясно проявляется в фигуре коллекционера, который всегда сохраняет нечто от фетишиста и через обладание произведением искусства приобщается к его культовой силе.) Независимо от этого функция понятия аутентичности в созерцании остается однозначной: с секуляризацией искусства аутентичность занимает место культовой ценности.
*В произведениях киноискусства техническая репродуцируемость продукта не является, как, например, в произведениях литературы или живописи, привходящим извне условием их массового распространения. Техническая репродуцируемость произведений киноискусства непосредственно коренится в технике их производства. Она не только позволяет непосредственное массовое распространение кинофильмов, скорее, она прямо-таки принуждает к этому. Принуждает, потому что пронзвод-ство кинофильма настолько дорого, что отдельный человек, который, скажем, может позволить себе приобрести картину, приобрести кинофильм уже не в состоянии. В 1927 году было подсчитано, что полнометражный фильм, чтобы окупиться, должен собрать девять миллионов зрителей. Правда, с появлением звукового кино первоначально проявилась обратная тенденция: публика оказалась ограниченной языковыми границами, и это совпало с акцентированием национальных интересов, которое осуществил фашизм. Однако важно не столько отметить этот регресс, который, впрочем, вскоре был ослаблен возможностью дубляжа, сколько обратить внимание на его связь с фашизмом. Синхронность обоих явлений обусловлена экономическим кризисом.Те же потрясения, которые в большом масштабе привели к попытке закрепить существующие имущественные отношения с помощью открытого насилия, заставили пораженный кризисом кинокапитал форсировать разработки в области звукового кино. Появление звукового кино принесло временное облегчение. И не только потому, что звуковое кино снова привлекло массы в кинотеатры, но и потому, что в результате возникла солидарность нового капитала в области электротехнической промышленности с кинокапиталом. Таким образом, внешне это стимулировало национальные интересы, однако по сути сделало кинопроизводство еще более интернациональным, чем прежде.
* В эстетике идеализма эта полярность не может утвердиться, поскольку его понятие прекрасного включает ее как нечто нераздельное (и, соответственно, исключает как нечто раздельное). Тем не менее у Гегеля она проявилась настолько явно, насколько это возможно в рамках идеализма. Как говорится в его лекциях по философии истории, "картины существовали уже давно: благочестие использовало их достаточно рано в богослужении, но ему не были нужны прекрасные картины, более того, такие картины даже мешали ему. В прекрасном изображении присутствует также внешнее, но поскольку оно прекрасно, дух его обращается к человеку; однако в обряде богослужения существенным является отношение к вещи, ибо она сама есть лишь лишенное духа прозябание души... Изящное искусство возникло в лоне церкви,... хотя... искусство уже разошлось с принципами церкви." (G. W. F. Hegel: Werke. Vollst&ndige Ausgabe durch einen Verein von Freunden des Verewigten. Bd. 9: Vorlesungen Ober die Philosophic der Geschichte. Berlin, 1837, p. 414.) Крометого и одно место в лекциях по эстетике указывает, что Гегель чувствовал наличие этой проблемы. "Мы вышли, - говорится там, - из того периода, когда можно было обожествлять произведения искус ства и поклоняться им, как богам. Впечатление, которое они теперь производят на нас, носит скорее рассудительный характер: чувства и мысли, вызываемые ими в нас, нуждаются еще в высшей проверке." (Hegel, I.e., Bd. 10: Vorlesungen Qber die Asthetik. Bd. I. Berlin, 1835, p. 14).

** Переход от первого вида восприятия искуства ко второму виду определеяет исторический ход восприятия искусства вообще. Тем не менее в принципе для восприятия каждого отдельного произведения искусства можно показать наличие своеобразного колебания между этими двумя полюсами типов восприятия. Возьмем, например, Сикстинскую мадонну. После исследования Хуберта Гримме4 известно, что картина первоначально была предназначена для экспозиции. Гримме побудил к разысканиям вопрос: откуда взялась деревянная планка на переднем плане картины, на которую опираются два ангелочка? Следующий вопрос был: каким образом получилось, что такому художнику, как Рафаэль, пришло в голову обрамить небо портьерами? В результате исследования выяснилось, что заказ на Сикстинскую мадонну был дан в связи с установлением гроба для торжественного прощания с папой С шестом. Тело папы выставлялось для прощания в определенном боковом приделе собора святого Петра. Картина Рафаэля была установлена на гробе в нише этого придела. Рафаэль изобразил, как из глубины этой обрамленной зелеными портьерами ниши мадонна в облаках приближается к гробу папы. Во время траурных торжеств реализовалась выдающаяся экспозиционная ценность картины Рафаэля. Некоторое время спустя картина оказалась на главном алтаре монастырской церкви черных монахов в Пьяченце. Основанием этой ссылки был католический ритуал. Он запрещает использовать в культовых целях на главном алтаре изображения, выставлявшиеся на траурных церемониях. Творение Рафаэля из-за этого запрета в какой-то степени потеряло свою ценность. Чтобы получить за картину соответствующую цену, курии не оставалось ничего иного, как дать свое молчаливое согласие на помещение картины на главный алтарь. Чтобы не привлекать к этому нарушению внимания, картину отправили в братство далекого провинциального города.
* Аналогичные сображения выдвигает, на другом уровне, Брехт: "Если понятие произведения искусства больше не удается сохранить для вещи, возникающей при превращении произведения искусства в товар, то тогда необходимо осторожно, но бесстрашно отринуть это понятие, если мы не хотим одновременно ликвидировать функцию самой этой вещи, поскольку эту фазу она должна пройти, и без задних мыслей, это не просто необязательное временное отклонение от правильного пути, все что с ней при этом происходит, изменит ее принципиальным образом, отрежет ее от ее прошлого, и настолько решительно, что если старое понятие будет восстановлено - а оно будет восстановлено, почему бы и нет? - оно не вызовет никакого воспоминания о том, что оно когда-то обозначало." (Brecht: Versuche 8-10. Н. 3. Berlin, 1931, p. 301-302; "DerDreigroschenprozess".)

VI

- С появлением фотографии экспозиционное значение начинает теснить культовое значение по всей линии. Однако культовое значение не сдается без боя. Оно закрепляется на последнем рубеже, которым оказывается человеческое лицо. Совершенно не случайно портрет занимает центральное место в ранней фотографии. Культовая функция изображения находит свое последнее прибежище в культе памяти об отсутствующих или умерших близких. В схваченном на лету выражении лица на ранних фотографиях аура в последний раз напоминает о себе. Именно в этом заключается их меланхоличная и ни с чем не сравнимая прелесть. Там же, где человек уходит с фотографии, экспозиционная функция впервые пересиливает культовую. Этот процесс зафиксировал Атже,5 в чем и заключается уникальное значение этого фотографа, запечатлевшего на своих снимках безлюдные парижские улицы рубежа веков. С полным правом о нем говорили, что он снимал их, словно место преступ-ления. Ведь и место преступления безлюдно. Его снимают ради улик. У Атже фотографические снимки начинают превращаться в доказательства, представляемые на процессе истории. В этом заключается их скрытое политическое значение. Они уже требуют восприятия в определенном смысле. Свободно скользящий созерцающий взгляд здесь неуместен. Они выводят зрителя из равновесия; он чувствует: к ним нужно найти определенный подход. Указатели - как его найти - тут же выставляют ему иллюстрированные газеты. Верные или ошибочные - все равно. В них впервые ста ли обязательными тексты к фотографиям. И ясно, что характер их совершенно иной, чем у названий картин. Директивы, которые получает от надписей к фотографиям в иллюстрированном издании тот, кто их рассматривает, принимают вскоре еще более точный и императивный характер в кино, где восприятие каждого кадра предопределяется последовательностью всех предыдущих.

VII

Спор, который вели на протяжении девятнадцатого века живопись и фотография об эстетической ценности своих произведений, производит сегодня впечатление путанного и уводящего от сути дела. Это, однако, не отрицает его значения, скорее подчеркивает его. В действительности этот спор был выражением всемирно-исторического переворота, что, однако, не осознавала ни одна из сторон. В то время как эпоха технической воспроизводимости лишила искусство его культового основания, навсегда развеялась иллюзия его автономии. Однако изменение функции искусства, которое тем самым было задано, выпало из поля зрения столетия. Да и двадцатому столетию, пережившему развитие кино, оно долго не давалось.
Если до того впустую потратили немало умственных сил, пытаясь решить вопрос, является ли фотография искусством - не спросив себя прежде: не изменился ли с изобретением фотографии и весь характер искусства, - то вскоре теоретики кино подхватили ту же поспешно вызванную дилемму. Однако трудности, которые создала для традиционной эстетики фотография, были детской заба вой по сравнению с теми, что приготовило ей кино. Отсюда слепая насильственность, характерная для зарождающейся теории кино. Так, Абель Ганс сравнивает кино с иероглифами: "И вот мы снова оказались, в результате чрезвычайно странного возвращения к тому, что уже однажды было, на уровне самовыражения древних египтян... Язык изображений еще не достиг своей зрелости, потому что наши глаза еще не привыкли к нему. Нет еще достаточного уважения, достаточного культового почтения к тому, что он высказывает."* Или слова Северин-Марса: "Какому из искусств была уготована мечта... которая могла бы быть так поэтична и реальна одновременно! С этой точки зрения кино является ни с чем не сравнимым средством выражения, находиться в атмосфере которого достойны лишь лица самого благородного образа мыслей в наиболее таинственные моменты их наивысшего coвершенствa."** А Александр Арну6 прямо завершает свою фантазию о немом кино вопросом: "Не сводятся ли все смелые описания, которыми мы воспользовались, к дефиниции молитвы?"*** Чрезвычайно поучительно наблюдать, как стремление записать кино в "искусство" вынуждает этих теоретиков с несравненной бесцеремонностью приписывать ему культовые элементы. И это при том, что в то время, когда публиковались эти рассуждения, уже существовали такие фильмы, как "Парижанка" и "Золотая лихорадка".7. Это не мешает Абелю Гансу пользоваться сравнением с иероглифами, а Северин-Марс говорит о кино так, как можно было бы говорить о картинах Фра Анжелико. Характерно, что ещ; и сегодня особенно реакционные авторы ведут поиски значения кино в том же направлении, и если не прямо в сакральном, то по крайней мере к сверхъестественном. Верфель констатирует по по воду экранизации "Сна в летнюю ночь" Рейнхард-том,8 что до сих пор стерильное копирование внешнего мира с улицами, помещениями, вокзалами, ресторанами, автомобилями и пляжами как раз и было несомненным препятствием на пути кино в царство искусства. "Кино еще не уловило своего истинного смысла, своих возможностей... Они заключаются в его уникальной способности выражать волшебное, чудесное, сверхъестественное естественными средствами и с несравненной убедительностью."*

* AbelGance,l.c.,p. 100-101.
** cit. Abel Gance, I.e., p. 100.
*** Alexandra Arnoux: Cinema. Paris, 1929, p. 28.

VIII

Художественное мастерство сценического актерa доносит до публики сам актер собственной персоной; в то же время художественное мастерство киноактера доносит до публики соответствующая аппаратура. Следствие этого двоякое. Аппаратура, представляющая публике игру киноактера, не обязана фиксировать эту игру во всей ее полноте. Под руководством оператора она постоянно оценивает игру актера. Последовательность оценочных взглядов, созданная монтажером из по лученного материала, образует готовый смонтированный фильм. Он включает определенное количество движений, которые должны быть опознаны как движения камеры - не говоря уже об особых ее положениях, как, например, крупный план.Таким образом, действия киноактера проходят через ряд оптических тестов. Это первое следствие того обстоятельства, что работа актера в кино опосредуется аппаратурой. Второе следствие обусловлено тем, что киноактер, поскольку он не сам осуществляет контакт с публикой, теряет имеющуюся у театрального актера возможность изменять игру в зависимости от реакции публики. Публика же из-за этого оказывается в положении эксперта, которому никак не мешает личный контакт с актером .публика вживается в актера, лишь вживаясь в кинокамеру. То есть она встает на позицию камеры: она оценивает, тестирует. * Это не та позиция, для которой значимы культовые ценности.

* Franz Werfel: Ein Sommernachtstraum. Bin Film von Shakeii
speare und Reinhardt. "Neues Wiener Journal", cit. Lu, 15 novem
bre 1935.

*"Кино... дает (или могло бы дать) практически применимые сведения о деталях человеческих действий... Всякая мотивация, основой которой является характер, отсутствует, внутренняя жизнь никогда не поставляет главную причину и редко бывает основным результатом действия" (Brecht, 1. с., р. 268). Расширение тестируемого поля, создаваемое аппаратурой применительно к актеру, соответствует чрезвычайному расширению тестируемого поля, происшедшему для индивида в результате изменений в экономике. Так, постоянно растет значение квалификационных экзаменов и проверок. В таких экзаменах внимание сконцентрировано на фрагментах деятельности индивидуума. Киносъемка и квалификационный экзамен проходят перед группой экспертов. Режиссер на съемочной площадке занимает ту же позицию, что и главный экзаменатор при квалификационном
экзамене.

IX

Для кино важно не столько то, чтобы актер представлял публике другого, сколько то, чтобы он представлял камере самого себя. Одним из первых, кто почувствовал это изменение актера под воздействием технического тестирования, был Пиранделло. Замечания, которые он делает по этому поводу в романе "Снимается кино", очень мало теряют от того, что ограничиваются негативной стороной дела. И еще меньше от того, что касаются немого кино. Поскольку звуковое кино не внесло в эту ситуацию никаких принципиальных изменений. Решающий момент - то, что играют для
аппарата - или, в случае звукового кино, для двух. "Киноактер, - пишет Пиранделло, - чувствует себя словно в изгнании. В изгнании, где он лишен не только сцены, но и своей собственной личности. Со смутной тревогой он ощущает необъяснимую пустоту, возникающую от того, что его тело исчезает, что, двигаясь, растворяется и теряет реальность, жизнь, голос и издаваемые звуки, чтобы превратиться в немое изображение, которое мгновение мерцает на экране, чтобы затем исчезнуть в тишине... Маленький аппарат будет играть перед публикой с его тенью, а он сам должен довольствоваться игрой перед, аппаратом."* Ту же ситуацию можно охарактеризовать следующим образом: впервые - и в этом достижение кино - человек оказывается в положении, когда он должен воз-
действовать всей своей живой личностью, но без ее ауры. Ведь аура привязана к его здесь и сей-час неё нет изображения Аура, окружающая на сцене фигуру Макбета, неотделима от ауры, которая для сопереживающей публики существует вокруг актера, его играющего. Особенность же съемки в кинопавильоне заключается в том, что на месте публики оказывается аппарат. Поэтому пропадает аура вокруг играющего - и одновременно с этим и вокруг того, кого он играет.
Неудивительно, что именно драматург, каким является Пиранделло, характеризуя кино, неволь- но затрагивает основание кризиса, поражающего, на наших глазах театр. Для полностью охваченного репродукцией, более того, порожденного - как кино - ею произведения искусства, действительно, не может быть более резкой противоположности, чем сцена. Любой детальный анализ подтверждает это. Компетентные наблюдатели уже давно заметили, что в кино "наибольший эффект достигается тогда, когда как можно меньше играют... Новейшую тенденцию" Арнхайм видит в 1932 году в том, чтобы "обращаться с актером как с реквизитом, который подбирают по надобности... и используют в нужном месте."* С этим самым тесным обратом связано другое обстоятельство. Актер, играющи!' на сцене, погружается в роль. Для киноактера это очень часто оказывается невозможным. Его деятельность не является единым целым, она составлена из отдельных действий. Наряду со случайными обстоятельствами, такими как аренда павильона, занятость партнеров, декорации, сами элементарные потребности техники кино требуют, чтобы актерская игра распадалась на ряд монтируемых эпизодов. Речь идет в первую очередь об освещении, установка которого требует разбивки события, предстающего на экране единым быстрым процессом, на ряд отдельных съемочных эпизодов, которые иногда могут растягиваться на часы павильонной работы. Не говоря уже о весьма ощутимых возможностях монтажа. Так, прыжок из окна может быть снят в павильоне, при этом актер в действительности прыгает с помоста, а следующее за этим бегство снимается на натуре и недели спустя. Впрочем, ничуть не трудно представить себе и более парадоксальные ситуации. Например, актер должен вздрогнуть после того, как в дверь постучат. Допустим, у него это не очень получается. В этом случае режиссер может прибегнуть к такой уловке: в то время, как актер находится в павильоне, за его спиной неожиданно раздается выстрел. Испуганного актера снимают на пленку и монтируют кадры в фильм. Ничто не показывает с большей очевидностью, что искусство рассталось с царством "прекрасной видимости",10 которое до сих пор считалось единственным местом процветания искусства.

* Luigi Pirandello: On tourne, cit. Leon Pierre-Quint: Signification du cinema, in:L'art cinematographique II, I.e., p. 14-15.
* Rudolf Amheim: Film alsKunst. Berlin, 1932, p. 176-177. -Некоторые детали, в которых кинорежиссер отдаляется от сценической практики и которые могут показаться несущественными, заслуживают в связи с этим повышенный интерес. Таков, например, опыт, когда актера заставляют играть без грима, как это, в частности, делал Дрейер в "Жанне д'Арк". Он потратил месяцы на то, чтобы разыскать каждого из сорока исполнителей для суда инквизиции. Поиски этих исполнителей походили на поиски редкого реквизита. Дрейер затратил немало усилий на то, чтобы избежать сходства в возрасте, фигуре, чертах лица. (Ср.: Maurice Schuttz: Le masquillage, in: L'art cinematographique VI.Paris, 1929, р. 65-66.) Если актер превращается в реквизит, то рек- визит нередко функционирует, в свою очередь, как актер. Во всяком случае нет ничего удивительного в том, что кино оказывается способным предоставить реквизиту роль. Вместо того, чтобы выбирать какие попало примеры из бесконечной череды, ог-раничимся одним особенно доказательным примером. Идущие часы на сцене всегда будут только раздражать. Их роль - измерение времени - не может быть предоставлена им в театре. Астрономическое время вступило бы в противоречие со сценическим даже в натуралистической пьесе. В этом смысле особенно характерно для кино то, что оно в определенных условиях вполне может использовать часы для измерения хода времени. В этом яснее, чем в некоторых других чертах, проявляется, как в определенных условиях каждый предмет реквизита может брать на себя в кино решающую функцию. Отсюда остается всего один шаг до высказывания Пудовкина, что "игра... актера, связанная с вещью, построенная на ней, всегда была и будет одним из сильнейших приемов кинематографического оформления". (W.Pudowkin: Filmregie und Filmmanuskript. [BOcher der Praxis, Bd. 5] Berlin, 1928, p. 126) Так кино оказывается первым художественным средством, которое способно показать, как материя подыгрывает человеку. Поэтому оно может быть выдающимся инструментом материалистического изображения.

X

Странное отчуждение актера перед кинокамерой, описанное Пиранделло, сродни странному чувству, испытываемому человеком при взгляде на свое отражение в зеркале. Только теперь это отражение может быть отделено от человека, оно стало переносным. И куда же его переносят? К публике.* Сознание этого не покидает актера ни на миг. Киноактер, стоящий перед камерой, знает, что в конечном счете он имеет дело с публикой: публикой потребителей, образующих рынок. Этот! рынок, на который он выносит не только свою; рабочую силу, но и всего себя, с головы до ног и со всеми потрохами, оказывается для него в момент осуществления его профессиональной деятельности столь же недостижимым, как и для какого-нибудь изделия, изготавливаемого на фабрике. Не является ли это одной из причин нового страха, сковывающего, по Пиранделло, актера перед кинокамерой? Кино отвечает на исчезновение ауры созданием искусственной "personality" за пределами съемочного павильона. Поддерживаемый кинопромышленным капиталом культ звезд консервирует это волшебство личности, уже давно заключающееся в одном только подпортившемся волшебстве ее товарного характера. До тех пор, пока тон в кино задает капитал, от современного кино в целом не стоит ожидать иных революционных заслуг, кроме содействия революционной критике традиционных представлений об искусстве. Мы не оспариваем того, что современное кино в особых случаях может быть средством революционной критики общественных отношений, и даже господствующих имущественных отношений. Но это не находится в центре внимания настоящего исследования, так же как не является основной тенденцией западноевропейского кинопроизводства.
С техникой кино - так же как и с техникой спорта - связано то, что каждый зритель ощущает себя полупрофессионалом в оценке их достижений. Чтобы открыть для себя это обстоятельство, достаточно послушать разок, как группа мальчишек, развозящих на велосипедах газеты, обсуждает в свободную минуту результаты велогонок. Недаром газетные издательства проводят гонки для таких мальчишек. Участники относятся к ним с большим интересом. Ведь у победителя есть шансы стать профессиональным гонщиком. Точно так же и еженедельная кинохроника дает каждому шанс превратиться из прохожего в актера массовки. В определенном случае он может увидеть себя и в произведении киноискусства - можно вспомнить "Три песни о Ленине" Вертова или "Бори-наж" Ивенса.11 Любой из живущих в наше время может претендовать на участие в киносъемке. Это притязание станет более ясным, если взглянуть на историческую ситуацию современной литературы. В течение многих веков положение в литературе было таково, что небольшому числу авторов противостояло превосходящее его в тысячи раз число читателей. К концу прошлого века это соотношение начало меняться. Поступательное развитие прессы, которая начала предлагать читающей публике все новые политические, религиозные, научные, профессиональные, местные печатные издания, привело к тому, что все больше читателей - по началу от случая к случаю - стало переходить в разряд авторов. Началось с того, что ежедневные газеты открыли для них раздел "Письма читателей", а сейчас ситуация такова, что нет, пожалуй, ни одного вовлеченного в трудовой процесс европейца, у которого в принципе не было бы возможности опубликовать где-нибудь информацию о своем профессиональном опыте, жалобу или сообщение о каком-либо событии. Тем самым разделение на авторов и читателей начинает терять свое принципиальное значение. Оно оказывается функциональным, граница может пролегать в зависимости от ситуации так или иначе. Читатель в любой момент готов превратиться в автора. Как профессионал, которым ему в большей или меньшей мере пришлось стать в чрезвычайно специализированном трудовом процессе, - пусть даже это профессионализм, касающийся совсем маленькой технологической функции, - он получает доступ к авторскому сословию. В Советском Союзе сам труд получает слово. И его словесное воплощение составляет часть навыков, необходимых для работы. Возможность стать автором санкционируется не специальным, а политехническим образованием, становясь тем самым всеобщим достоянием.*
Все это может быть перенесено на кино, где сдвиги, на которые в литературе потребовались века, произошли в течение десятилетия. Поскольку в практике кино - в особенности русского - эти сдвиги частично уже совершились. Часть играющих в русских фильмах людей не актеры в нашем смысле, а люди, которые представляют самих себя, причем в первую очередь в трудовом процессе. В Западной Европе капиталистическая эксплуатация кино преграждает дорогу признанию законного права современного человека на тиражирование. В этих условиях ки-нопромышленость всецело заинтересована в том, чтобы дразнить желающие участия массы иллюзорными образами и сомнительными спекуляциями.

* Констатируемое изменение способа экспонирования репродукционной техникой проявляется и в политике. Сегодняшний кризис буржуазной демократии включает в себя и кризис условий, определяющих экспонирование носителей власти. Демократия экспонирует носителя власти непосредственно народным представителям. Парламент- его публика! С развитием передающей и воспроизводящей аппаратуры, благодаря которой неограниченное число людей может слушать оратора во время его выступления и видеть это выступление вскоре после этого, акцент смещается на контакт политика с этой аппаратурой. Парламенты пустеют одновременно с театрами. Радио и кино изменяют не только деятельность профессионального актера, поточно так же и того, кто, как носители власти, представляет в передачах и фильмах самого себя. Направление этих изменений, несмотря на различие их конкретных задач, одинаково для актера и для политика. Их цель - порождение контролируемых действий, более того, действий, которым можно было бы подражать в определенных социальных условиях. Возникает новый отбор, отбор перед аппаратурой, и победителями из него выходят кинозвезда и диктатор.
*Прнвилегнрованный характер соответствующей техники потерян. Олдос Хаксли пишет: "Технический прогресс.ведет к вульгарности... техническая репродукция и ротационная машина сделали возможным неограниченное размножение сочинений и картин. Всеобщее школьное образование и относительно высокие заработки породили очень широкую публику, которая умеет читать и в состоянии приобретать чтиво и репродуцированные изображения. Чтобы снабжать их этим, была создана значительная индустрия. Однако художественный талант - явление чрезвычайно редкое; следовательно... везде и во все времена большая часть художественной продукции была невысокой ценности. Сегодня же процент отбросов в общем объеме художественной продукции выше, чем когда бы то ни было... Перед нами простая арифметическая пропорция. За прошедшее столетие население Европы увеличилось несколько больше, чем в два раза. В то же время печатная и художественная продукция возросла, насколько я могу судить, по крайней мере в 20 раз, а возможно и в 50 и даже 100 раз. Если х миллионов населения содержат п художественных талантов, то 2х миллионов населения будут очевидно содержать 2п художественных талантов. Ситуация может быть охарактеризована следующим образом. Если 100 лет назад публиковалась одна страница текста или рисунков, то сегодня публикуется двадцать, если не сто страниц. В то же время на месте одного таланта сегодня существуют два. Я допускаю, что благодаря всеобщему школьному образованию в наши дни может действовать большое число потенциальных талантов, которые в прежние времена не смогли бы реализовать свои способности. Итак, предположим,... что сегодня на одного талантливого художника прошлого приходится три или даже четыре. Тем не менее не подлежит сомнению, что потребляемая печатная продукция многократно превосходит естественные возможности способных писателей и художников. В музыке ситуация та же. Экономический бум, граммофон и радио вызвали к жизни обширную публику, чьи потребности в музыкальной продукции никак не соответствуют приросту населения и соответствующему нормальному увеличению талантливых музыкантов. Следовательно, получается, что во всех искусствах, как в абсолютном, так и в относительном измерении, производство халтуры больше, чем было прежде; и эта ситуация сохранится, пока люди будут продолжать потреблять несоразмерно большое количество чтива, картин и музыки." (Aldous Huxley: Croisiere d'hiver. Voyage en Amerique Centrale. (1933) [Traduction de Jules CastierJ. Paris, 1935, p. 273-275.).l2 Этот подход явно не прогрессивен.

XI

Кино, в особенности звуковое, открывает та-кой взгляд на мир который прежде был просто: немыслим. Оно изображает событие, для которого нельзя найти точки зрения, с которой не были бы видны не принадлежащие к разыгрываемому действию как таковому кинокамера, осветительная аппаратура, команда ассистентов и т.д. (Разве только положение его глаза точно совпадает с положением объектива кинокамеры.) Это обстоятельство - больше чем любое другое - превращает сходство между тем, что происходит на съемочной площадке, и действием на театральной сцене в поверхностное и не имеющее значения. В театре, в .принципе, есть точка, с которой иллюзия сценического действия не нарушается. По отношению к съемочной площадке такой точки нет. Природа кино иллюзии - это природа второй степени; она возникает в результате монтажа. Это значит: на съемочной площадке кинотехника настолько глубоко, вторгается в действительность, что ее чистый, освобождений от чужеродного тела техники вид достижим как результат особой процедуры, а именно съемки с помощью специально установлений камеры и монтажа с другими съемками того же рода. Свободный от техники вид реальности становится здесь наиболее искусственным, а непосредственный взгляд на действительность - голубым цветком в стране техники.
То же положение дел, которое выявляется при сопоставлении с театром, может быть рассмотрено еще более продуктивно при сравнении с живописью. Вопрос при этом следует сформулировать так: каково отношение между оператором и живописцем? Для ответа на него позволительно воспользоваться вспомогательной конструкцией, которая опирается на то понятие операторской работы, которое идет от хирургической операции. Хирург представляет один полюс сложившейся системы, на другом полюсе которой находится знахарь. Позиция знахаря, врачующего наложением руки, отличается от позиции хирурга, вторгающегося в больного. Знахарь сохраняет естественную дистанцию между собой и больным; точнее сказать: он лишь незначительно сокращает ее - наложением руки - и сильно увеличивает ее - своим авторитетом. Хирург действует обратным образом: он сильно сокращает дистанцию до больного вторгаясь в его нутро - и лишь незначительно ее увеличивает - с той осторожностью, с которой его рука движется среди его органов. Одним словом: в отличие от знахаря (который продолжает сидеть в терапевте) хирург в решающий момент отказывается от контакта с пациентом как личностью, вместо этого он осуществляет оперативное вмешательство. Знахарь и хирург относятся друг к другу как художник и оператор. Художник соблюдает в своей работе естественную дистанцию по отношению к реальности, оператор же, напротив, глубоко вторгается в ткань реальности.* Картины, получаемые ими, невероятно отличаются друг от друга. Картина художника целостна, картина оператора расчленена на множество фрагментов, которые затем объединяются по новому закону. Таким образом, киноверсия реальности для современного человека несравненно более значима, потому что она предоставляет свободный от технического вмешательства аспект действительности, который он вправе требовать от произведения искусства, и предоставляет его именно потому, что она глубочайшим образом проникнута техникой.

*Дерзания кинооператора и вправду сравнимы с дерзаниями оперирующего хирурга. Люк Дюртен приводит в списке специфических манипуляционных ухищрений техники те, "которые бывают необходимы в хирургии при определенных тяжелых операциях. Я выбираю в качестве примера случай из отоларингологии... я имею в виду метод так называемой эндоназальной перспективы; или я мог бы указать на акробатические номера, которые производят - ориентируясь по отраженному изображению во вводимом в гортань зеркале - при операциях на гортани; я мог бы упомянуть об ушной хирургии, напоминающей высокоточную работу часовщика. Насколько богатая шкала тончайшей мускульной акробатики требуется от человека, желающего привести в порядок или спасти человеческое тело, достаточно вспомнить операцию при катаракте, во время которой происходит своего рода спор между сталью и почти жидкими тканями, или столь значимые вторжения в мягкие ткани (лапаротомия)." (Luc Durtain: La technique et 1'homme, in: Vendredi, 13 mars 1936, no. 19.)

XII

Техническая воспроизводимость произведения искусства изменяет отношение масс к искусству, v Из наиболее консервативного, например по отношению к Пикассо, оно превращается в самое прогрессивное, например по отношению к Чаплину. Для прогрессивного отношения характерно при этом тесное сплетение зрительского удовольствия, сопереживания с позицией экспертной оценки. Такое сплетение представляет собой важный социальный симптом. Чем сильнее утрата социального значения какого-либо искусства, тем больше - как это ясно на примере живописи - расходятся в публике критическая и гедонистическая установка. Привычное потребляется без всякой критики, действительно новое критикуется с отвращением. В кино критическая и гедонистическая установка совпадают. При этом решающим является следующее обстоятельство: в кино как нигде более реакция отдельного человека - сумма этих реакций составляет массовую реакцию публики - оказывается с самого начала обусловленной непосредственно предстоящим перерастанием в массовую реакцию. А проявление этой реакции оказывается одновременно ее самоконтролем. И в этом случае сравнение с живописью оказывается полезным. Картина всегда несла в себе подчеркнутое требование рассмотрения одним или только несколькими зрителями. Одновременное созерцание картин массовой публикой, появляющееся в девятнадцатом веке, -ранний симптом кризиса живописи, вызванный отнюдь не только одной фотографией, а относительно независимо от нее претензией произведения искусства на массовое признание.
Дело как раз в том, что живопись не в состоянии предложить предмет одновременного коллективного восприятия, как это было с древних времен с архитектурой, как это когда-то было с эпосом, а в наше время происходит с кино. И хотя это обстоятельство в принципе не дает особых оснований для выводов относительно социальной роли живописи, однако в настоящий момент оно оказывается серьезным отягчающим обстоятельством, так как живопись в силу особых обстоятельств и в определенном смысле вопреки своей природе вынуждена к прямому взаимодействию с массами. В средневековых церквах и монастырях и при дворе монархов до конца восемнадцатого века коллективное восприятие живописи происходило не одновременно, а постепенно, оно было опосредовано иерархическими структурами. Когда ситуация меняется, выявляется особый конфликт, в который живопись оказывается вовлеченной из-за технической репродуцируемости картины. И хотя через галереи и салоны была предпринята попытка представить ее массам, однако при этом отсутствовал путь, следуя которому массы могли бы организовать и контролировать себя для такого воспр ятия*. Следовательно, та же публика, которая прогрессивным образом реагирует на гротескный фильм, с необходимостью превращается в реакци-онную перед картина ми сюрреалистов.

* Этот анализ может показаться грубоватым; однако как показал великий теоретик Леонардо, грубоватый анализ может быть в определенной ситуации вполне уместным. Леонардо сравнивает живопись и музыку в следующих словах: "Живопись потому превосходит музыку, что не обречена умирать в тотже миг, как рождается, как это происходит с несчастной музыкой... Музыка, исчезающая едва родившись, уступает живописи, ставшей с применением лака вечной." ([Leonardo da Vinci: Frammenti let-terari e fllosofici] cit. Fernard Baldensperger: Le raflermissement des techniques dans la litterature occidentale de 1840, in: Revue de LitteratureComparee,XV/I, Paris, 1935, p. 79 [прим. 1].)

XIII

Характерные черты кино заключаются не только в том, каким человек предстает перед кинокамерой, но и в том, каким представляет он себе с ее помощью окружающий мир. Взгляд на психо логию актерского творчества открыл тестирую щие возможности киноаппаратуры. Взгляд на психоанализ показывает ее с другой стороны. Кино действительно обогатило наш мир сознательного восприятия методами, которые могут быть про- иллюстрированы методами теории Фрейда. Полвека назад оговорка в беседе оставалась скорее всего незамеченной. Возможность открыть с ее помощью глубинную перспективy в беседе, которая до того казалась одноплановой, была скорее исключением. После появления "Психопатологии обыденной жизни" положение изменилось. Эта работа выделила и сделала предметом анализа вещи, которые до того оставались незамеченными в общем потоке впечатлений. Кино вызвало во всем спектре оптического восприятия, а теперь и акустического, сходное углубление апперцепции. Не более как обратной стороной этого обстоятельства оказывается тот факт, что создаваемое кино изображение поддается более точному и гораздо более многоаспектному анализу, чем изображение на картине и представление на сцене. По сравнению с живописью это несравненно более точная характеристика ситуации, благодаря чему киноизображение поддается более детальному анализу. В сравнении со сценическим представлением углубление анализа обусловлено большей возможностью вычленения отдельных элементов. Это обстоятельство способствует - и в этом его главное значение - к взаимному проникновению искусства и науки. И в самом деле, трудно сказать о действии, которое может быть точно - подобно мускулу на теле - вычленено из определенной ситуации, чем оно больше завораживает: артистическим блеском или же возможностью научной интерпретации. Одна из наиболее революционных функций кино будет состоять в том, что оно позволит увидеть тождество художественного и научного использования фотографии, которые до того по большей части существовали раздельно. * С одной стороны кино своими крупными планами, акцентированием скрытых деталей привычных нам реквизитов, исследованием банальных ситуаций под гениальным руководством объектива умножает понимание неизбежностей, управляющих нашим бытием, с другой стороны оно приходит к тому , что обеспечивает нам oгромнoe и неожиданное свободное поле деятельности! Наши пивныe и городские улицы, наши конторы и меблированные комнаты, наши вокзалы и фабрики, казалось, безнадежно замкнули нас в своем пространстве. Но тут пришло кино и взорвало этот каземат динамитом десятых долей секунд, и вот
мы спокойно отправляемся в увлекательное путешествие по грудам его обломков. Под воздействием крупного плана раздвигается пространство,
ускоренной съемки - время. И подобно тому как фотоувеличение не просто делает более ясным то, что "и так" можно разглядеть, а, напротив, вскрывает совершенно новые структуры организации материи, точно так же и ускоренная съемка показывает не только известные мотивы движения, но и открывает в этих знакомых движениях совершенно незнакомые, "производящие впечатление не замедления быстрых движений, а движений, свое образно скользящих, парящих, неземных". В результате становится очевидным, что природа, открывающаяся камере - другая, чем та, что открывается глазу. Другая прежде всего потому, что место пространства, проработанного человеческим сознанием, занимает бессознательно освоенное пространство. И если вполне обычно, что в нашем сознании, пусть в самых грубых чертах, есть представление о человеческой походке, то сознанию определенно ничего не известно о позе, занимаемой людьми в какую-либо долю секунды его шага.Пусть нам в общем знакомо движение, которым мы берем зажигалку или ложку, но мы едва ли что-нибудь знаем о том, что, собственно, происходит при этом между рукой и металлом, не говоря уже о том, что действие может варьироваться в зависимости от нашего состояния. Сюда-то и вторгается камера со своими вспомогательными средствами, спусками и подъемами, способностью прерывать и изолировать, растягивать и сжимать действие, увеличивать и уменьшать изображение. Она открыла нам область визуально-бессознательно
го, подобно тому как психоанализ - область инстинктивно-бессознательного.

* Если попытаться найти нечто подобное этой ситуации, то в качестве поучительной аналогии предстает живопись Возрождения. И в этом случае мы имеем дело с искусством, бесподобный взлет и значение которого в немалой степени основаны на том, что оно вобрало в себя ряд новых наук или, по крайней мере, новые научные данные. Оно прибегало к помощи анатомии и геометрии, математики, метеорологии и оптики цвета. "Ничто не представляется нам столь чуждым, - пишет Валери, - как странное притязание Леонардо, для которого живопись была высшей целью и наивысшим проявлением познания, так что, по его убеждению, она требовала от художника энциклопедических познаний, и он сам не останавливался перед теоретическим анализом, поражающим нас, живущих сегодня, своей глубиной и точностью." (Paul Valery: Pieces sur I'art, 1. с., р. 191, "Autour de Corot".)

XIV

С древнейших времен одной из важнейших за-дач искусства было порождение потребности, для полного удовлетворения которой время еще не пришло.* В истории каждой формй искусства есть критические моменты, когда она стремится к эффектам, которые без особых затруднеий могут достигнуты лишь при изменении технического стандарта, т.е. в новой форме искусства. Возникающие подобным образом, в особенности в так называемые периоды декаданса, экстравагантные и неудобоваримые проявления искусства в действительности берут свое начало из его богатейшего исторического энергетического центра. Последним скопищем подобных варваризмов был дада изм. Лишь сейчас становится ясным его движущее начало: дадаизм пытался достичь с помощью живописи (или литературы) эффекты, которые сегодна публика ищет в кино. Каждое принципиально новое, пионерское действие, рождающее потребность, заходит слишком, далеко. Дадаизм делает это в той степени, что жертвует рыночными ценностями, которые свойственны кино в столь высокой мере, ради более значимых целеполаганий - которые он, разумеется, неосознает так, как это описано здесь. Возможности меркантильного использования своих произведений дадаисты придавали гораздо меньшее значение, чем исключению возможности использовать их как предмет благоговейного созерцания. Не в последнюю очередь они пытались достичь этого исключения за счет принципиaльнoгo лишения материала искусства возвышенности. Их стихотворения -словесныи салат , содержащий непристойные выражения и всякий словесный мусор, какой только можно вообразить. Не лучше и их картины, в которые они вставляли пуговицы и проездные билеты. Чего они достигали этими средствами, так это беспощадного уничтожение ауры творения, выжигая с помощью творческих методов на произведениях клеймо репродукции. Картина Арпа или стихотворение Аугуста Штрамма не дают, подобно картине Дерена13 или стихотворению Рильке, времени на то ,чтобы собраться и прийти к какому-то мнению. В противоположность созерцательности, ставшей при вырождении буржуазии школой асоциального поведения, возникает развлечение как разновидность социального поведения.* Проявления дадаизма в искусстве и в самом деле были сильным развлечением, поскольку превращали произведение искусства в центр скандала. Оно должно было соответствовать прежде всего одному требованию: вызывать общественное раздражение. Из манящей оптической иллюзии или убедительного звукового образа произведешь искусства превратилось у дадаистов в снаряд. Оно поражает зрителя. Оно приобрело тактильные свойства. Тем самым оно способствовало возникновению потребности в кино, развлекательная стихия которого в первую очередь также носит тактильный характер, а именно основывается на смене места действия и точки съемки, которые рывками обрушиваются на зрителя. Можно сравнить полотно экрана, на котором демонстрируется фильм, с полотном живописного изображения. Живописное полотно приглашает зрителя к созерцанию; перед ним зритель может предаться сменяющим друг друга ассоциациям. Перед кинокадром это невозможно. Едва он охватил его взглядом, как тот уже изменился. Он не под дается фиксации. Дюамель,14 ненавидящий кино I ничего не понявший в его значении, но кое что его структуре, характеризует это обстоятельств так: "Я больше не могу думать о том, о чем хочу". Место моих мыслей заняли движущиеся образы. Действительно, цепь ассоциаций зрителя этих oб разов тут же прерывается их изменением. На это основывается шоковое воздействие кино которое как и всякое шоковое воздействие, требует для пре одоления еще более высокой степени присутствие духа.** В силу своей технической структуры кино высвободило физическое шоковое воздействие, которое дадаизм еще словно упаковывал в моральное, этой обертки.***

*"Произведение искусства, - утверждает Андре Бретон, обладает ценностью лишь постольку, поскольку в нем проблеск отсветы будущего." II в самом деле, становление каждой формы искусства находится на пересечении трех линий раз-вития. Во-первых, на возникновение определенной формы нскyccтвa работает техника. Еще до появления кино существовали книжечки фотографий, при быстром перелистывании которых можно было увидеть поединок боксеров или теннисистов; на ярмарках были автоматы, вращением ручки запускавшие движущееся изображение. - Во-вторых, уже существующие формы искусства на определенных стадиях своего развития напряжено работают над достижением эффектов, которые позднее без особого труда даются новым формам искусства. Прежде чем кино получило достаточное развитие, дадаисты пытались своими действиями произвести на публику воздействие, которое Чаплин затем достигал вполне естественым способом. - В-третьих, зачастую неприметные социальные процессы вызывают изменение восприятия, которое находит применение только в новых формах искусства. Прежде чем кино начало собирать свою публику,в кайзеровской панораме собиралась публика, чтобы рассматривать картины, которые уже перестали быть неподвижными. Зрители находились перед ширмой, в которой были укреплены стереоскопы, по одному на каждого. Перед стереоскопами автоматически появлялись картины, которые через некоторое время сменялись другими. Сходными средствами пользовался еще Эдисон, который представлял фильм (до появления экрана и проектора) небольшому числу зрителей, смотревших в аппарат, в котором крутились кадры. - Между прочим, устройство кайзеров-скоп панорамы особенно ясно выражает один диалектический моментразвития. Незадолго до того как кино делает восприятие картин коллективным, перед стереоскопами этого быстро устаревшего учреждения взгляд одиночного зрителя на картину еще раз переживается с тон же остротой, как некогда при взгляде жреца на изображение бога в святилище.
* Теологический прообраз этой созерцательности - сознание бытия наедине с богом. Это сознание питало в великие времена буржуазии свободу, стряхнувшую церковную опеку. В период ее упадка то же сознание стало ответом на скрытую тенденцию исключить из области социального те силы, которые единичным человек приводит в движение в общении с богом.
* Georges Duhamel: Scenes de la vie future. 2eed., Paris, 193 p. 52.
** Кино - форма искусства, соответствующая возpocшей угрозе жизни, с которой приходится сталкиваться живущим наши дни людям. Потребность в шоковом воздействии - адап тационная реакция человека на подстерегающие его опасноси Кино отвечает глубинному изменению апперцепционных меха низмов - изменениям, которые в масштабе частной жизни ощу щает каждый прохожий в толпе большого города, а в масштаб историческом - каждый гражданин современного государства
*** Как н в случае с дадаизмом, от кино можно получить важные комментарии также к кубизму и футуризму. Оба тече ния оказываются несовершенными попытками искусства отве тить на преобразование действительности под воздействием ап паратуры. Эти школы попытались, в отличие от кино, сделать это не через использование аппаратуры для художественного представления реальности, а через своего рода сплавленне изо бражаемой действительности с аппаратурой. При этом в кубиз ме основную роль играет предвосхищение конструкции oптичес кой аппаратуры; в футуризме - предвосхищение эффектов этой аппаратуры, проявляющихся при быстром движении киноленты

XV

Массы- это матрица, из которой в настоящий момент всякое привычное отношение к произведе-ниям искусства выходит перерожденным. Количе-ство перешло в качество: очень значительное приращение. массы участников привело к изменению способа участия. Не следует смущаться тем, что первона-чально это участие предстает в несколько дискре-дитированном образе. Однако было немало тех, кто страстно следовал именно этой внешней стороне предмета. Наиболее радикальным среди них был Дюамель. В чем он прежде всего упрекает кино, так это в форме участия, которое оно пробуждает в мас сах. Он называет кино "времяпрепровождением для илотов, развлечением для необразованных, жалких, изнуренных трудом созданий, снедаемых заботами... зрелищем, не требующим никакой концентрации, не предполагающим никаких умственных способ-ностей..., не зажигащим в сердцах никакого света и не пробуждающим никаких других надежд кроме смешной надежды однажды стать "звездой" в Лос -Анджелесе."* Как видно, это в сущности старая жалоба, что массы ищут развлечения, в то время как искусство требует от зрителя концентрации. Это общее место. Следует однако проверить, можно ли на него опираться в изучении кино. - Тут требуется более пристальный взгляд. Развлечение и концент-рация составляют противоположность, позволяю-щую сформулировать следующее положение: тот, кто концентрируется на произведении искусства, по гружается в него; он входит в это произведение, подобно художнику-герою китайской легенды, со зерцающему свое законченное произведение. В свои очередь развлекающиеся массы, напротив, погружа-ют произведение искусства в себя. Наиболее очевид на в этом отношении архитектура. Она с давних вре мен представляла прототип произведения искусст ва, восприятие которого не требует концентрации и происходит в коллективных формах. Законы ее восприятия наиболее поучительны.
Архитектура сопровождает человечество с древнейших времен. Многие формы искусства возникли и ушли в небытие. Трагедия возникает у греков и исчезает вместе с ними, возрождаясь столетия спустя только в своих "правилах". Эпос, истоки которого находятся в юности народов, угасает в Европе с концом Ренессанса. Станковая живопись была порождением Средневековья, и ничто не гарантирует ей постоянного существования. Однако потребность человека в помещении непрестанна. Зодчество никогда не прерывалось. Его история продолжительнее любого другого искусства, и осознание его воздействия значимо для каждой попытки понять отношение масс к произведению искусства. Архитектура воспринимается двояким образом: через использование и восприятие. Или, точнее говоря: тактильно и оптически. Для такого восприятия не существует понятия, если представлять его себе по образцу концентрированного, собранного восприятия, которое характерно, например, для туристов, рассматривающих знаменитые сооружения. Дело в том, что в тактильной области отсутствует эквивалент того, чем в области оптической является созерцание. Тактильное восприятие проходит не столько через внимание, сколько через привычку. По отношению к архитектуре она в значительной степени определяет даже оптическое восприятие. Ведь и оно в своей основе осуществляется гораздо больше походя, а не как напряженное всматривание. Одна-ко это выработанное архитектурой восприятие в определенных условиях приобретает каноническое значение. Ибо задачи, которые ставят перед человеческим восприятием переломные исторические эпохи, вообще не могут быть решены на пути чистой оптики, то есть созерцания. С ними можно .справиться постепенно, опираясь на тактильное восприятие, через привыкание. Привыкнуть может и несобранный. Более того: Способность решения некоторых задач в расслабленном состоянии как раз и доказывает, что их решение стало привычкой. ^Развлекательное, расслабляющее искусство незаметно проверяет, какова способность решения новых задач восприятия. Поскольку единичный человек вообще-то испытывает искушение избегать подобных задач, искусство бу дет выхватывать сложнейшие и важнейшие из них там, где оно может мобилизовать массы. Сегодня оно делает это в кино. Прямым инструментом тренировки рассеянного восприятия становящегося все более заметным во всех о6ластях искусства и являющегося симптомом глубокого преобразования восприятия является кино. Своим шоковым воздействием кино отвечает этой форме восприятия. Кино вытесняет культовое значение не только тем, что помещает публику в оценивающую позицию, но тем, что эта оценивающая позиция в кино не требует внимания. Публика оказывается экзаменатором, но рассеянным.

Послесловие

Все возрастающая пролетаризация современного человека и все возрастающая организация масс представляют собой две стороны одного и того же процесса. Фашизм пытается организовать возникающие пролетаризированные массы, не затрагивая имущественных отношений, к устранению которых они стремятся. Он видит свой шанс в том, чтобы дать массам возможность выразиться (но ни в коем случае не реализовать свои права).* Массы обладают правом на изменение имущественных отношений; фашизм стремится дать им возможность самовыражения при сохранении этих отношений. Фашизм вполне последовательно приходит к эстетизации политической жизни. Насилию над массами, которые он в культе фюрера распластывает по земле, соответствует насилие над киноаппаратурой, которую он использует для создания культовых символов.
Все усилия по эстетизации политики достигают высшей степени в одной точке. И этой точкой I является война. Война, и только война дает возможность направлять к единой цели массовые движения величайшего масштаба при сохранении существующих имущественных отношений. Так выглядит ситуация с точки зрения политики. С точки зрения техники ее можно охарактеризовать следующим образом: только война позволяет мобилизовать все технические средства современности при сохранении имущественных отношений. Само
-собой разумеется, что фашизм не пользуется в своем прославлении войны этими аргументами. Тем не менее стоит взглянуть на них. В манифесте Мари-Heтти по поводу колониальной войны в Эфиопии говорится: "Двадцать семь лет противимся мы, футуристы, тому, что война признается антиэстетичной... Соответственно мы констатируем: ...война прекрасна, потому что обосновывает, благодаря противогазам, возбуждающим ужас мегафонам, огнеметам и легким танкам господство человека над порабощенной машиной. Война прекрасна, потому что начинает превращать в реальность металлизацию человеческого тела, бывшую до того предметом мечты. Война прекрасна, потому что делает более пышной цветущий луг вокруг огненных орхидей митральез. Война прекрасна, потому что соединяет в одну симфонию ружейную стрельбу, канонаду, временное затишье, аромат духов и запах мертвечины. Война прекрасна, по-,. тому что создает новую архитектуру, такую как архитектура тяжелых танков, геометрических фи гур авиационных эскадрилий, столбов дыма, поднимающихся над горящими деревнями, и многое другое... Поэты и художники футуризма, вспомните об этих принципах эстетики войны, чтобы они осветили... вашу борьбу за новую поэзию и новую пластику!"*
Преимущество этого манифеста - его ясность. Поставленные в нем вопросы вполне заслуживают диалектического рассмотрения. Тогда диалетика современной войны приобретает следующий вид: если естественное использование производи тельных сил сдерживается имущественными отношениями, то нарастание технических возможностей, темпа, энергетических мощностей вынуждает к их неестественному использованию. Они находят его в войне, которая своими разрушениями доказывает, что общество еще не созрело для того, чтобы превратить технику в свой инструмент, что техника еще недостаточно развита для того, что бы справиться со стихийными силами общества. Империалистическая война в своих наиболее ужасающих чертах определяется несоответствием меж ду огромными производительными силами и их не полным использованием в производственном процессе (иначе говоря, безработицей и недостатком рынков сбыта). Империалистическая война - это мятеж: техники, предъявляющей к "человеческому материалу " те требования, для реализации которых общество не дает естественного материала. Вместо того, чтобы строить водные каналы, она отправляет людской поток в русла траншей, вместо того, чтобы использовать аэропланы для посевных работ, она осыпает города зажигательны ми бомбами, а в газовой войне она нашла новое средство уничтожения ауры. "Fiat ars - pereat mundus",l5 - провозглашает фашизм и ожидает художественного удовлетворения преобразованных техникой чувств восприятия, это открывает Маринетти, от войны. Это очевидное доведение принципа I'art pour 1'art до его логического завершения. Человечество, которое некогда у Гомера было предметом увеселения для наблюдавших за ним богов, стало таковым для самого себя. Его самоотчуждение достигло той степени, которая позволяет переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслажде ние высшего ранга. Вот что означает эстетизация политики, которую проводит фашизм. Коммунизм отвечает на это политизацией искусства.

* При этом важен - в особенности в отношении еженедель ной кинохроники, пропагандистское значение которой трудно переоценить, - один технический момент. Массовая репродукция оказывается особо созвучной репродукции масс. В больших праздничных шествиях, грандиозных съездах, массовых спортивных мероприятиях и военных действиях - во всем, на что направлен в наши дни киноаппарат, массы получают возможность взглянуть самим себе в лицо. Этот процесс, на значимости которого не требуется особо останавливаться, теснейшим образом связан с развитием записывающей и воспроизводящей техники. Вообще движения масс четче воспринимаются аппаратурой, чем глазом. Сотни тысяч людей лучше всего охватывать с высоты птичьего полета. И хотя эта точка зрения доступна глазу так же, как и объективу, все же картина, полученная глазом, не поддается, в отличие от снимка, увеличению. Это значит, что массовые действия, а также война представляют собой форму человеческой деятельности, особенно отвечающую возможностям аппаратуры.

* eit. La Stampa, Torino.

Ж. Делёз "Марсель Пруст и знаки"

2009-02-18T05:44:00.001-08:00

Размер файла: 1.7 мб
Формат файла: .doc
СКАЧАТЬ: Ж. Делёз "Марсель Пруст и знаки"

Работа Жиля Делеза [1925-1995), известного французского философа, "Марсель Пруст и знаки" (первая авторская версия], напоминая по форме своеобразный комментарий к многотомной эпопее М.Пруста "В поисках утраченного времени", является по сути серьезной философской аналитикой знака и текста как таковых. Многие сюжеты и темы, уже знакомые отечественному читателю по различным публикациям на русском языке, находят в предлагаемом вниманию читателя тексте Ж.Делеза свое развернутое выражение. Сборник включает также две статьи философа "По каким критериям узнают структурализм" и "Мистерия Ариадны по Ницше". Книга адресована широкому кругу читателей, интересующихся философской и филологической проблематикой.

Ролан Барт "SZ"

2009-02-17T14:00:00.000-08:00

Размер файла: 1.6 мб
Формат файла: .doc
Год первого издания: 1970 г.
СКАЧАТЬ Ролан Барт "SZ"

"S/Z" - знаковая книга в творчестве Ролана Барта. Начиная с неё, он уже не просто играет роль аналитика, он принимает на себя функцию актёра, разыгрывая полифонию чужих, даже чуждых голосов. Очень хорошо аподходят здесь слова, выбранные им самим в качестве эпиграфа к книге "Ролан Барт о Ролане Барте": "Всё сказанное здесь следует рассматривать как слова, произнесённые романическим персонажем, или даже - несколькими персонажами".

Б. Эйхенбаум О ПРОЗЕ Сборник статей

2009-02-17T13:42:00.000-08:00

Размер файла: 2.2 мб
Формат файла: .doc
Год первой публикации: 1969
СКАЧАТЬ Б. Эйхенбаум О ПРОЗЕ Сборник статей

В сборник вошли работы Б. М. Эйхенбаума о русских писателях-прозаиках.
Материал сборника распределен на три раздела: исследования о Л. Толстом, жизнью и творчеством которого Б. М. Эйхенбаум занимался в течение нескольких десятилетий; исследования, посвященные писателям с конца XVIII века до советской эпохи; маленькие статьи и заметки разнообразного содержания (в том числе и текстологические).
Раздел о Л. Толстом открывается тремя статьями общего характера, а затем следуют статьи на специальные темы — соответственно этапам развития мировоззрения и творчества Л. Толстого. Во втором и третьем разделах материал расположен согласно историко-литературной последовательности объектов изучения.

Умберто Эко "Как написать дипломную работу"

2009-02-17T13:07:00.000-08:00

Размер файла: 1.7 мб
Формат файла: .pdf
Кол-во страниц: 244
Год первого издания: 1977 год
СКАЧАТЬ: Умберто Эко "Как написать дипломную работу"

Полезная книга для всех, кто занимается научной работой. Эко даёт как общие советы по написанию диплома (они вполне подойдут и для работы над курсовым, стаьёй или выступлением на конференции), так и приводит массу конкретных примеров, связанных с оформлением работ, поиском материалов, написанием плана и т.д.

Владимир Пропп. Исторические корни Волшебной Сказки

2009-02-17T04:20:00.000-08:00

Формат файла: txt
Размер файла: 1.1. мб
Год первого издания: 1946 г.
СКАЧАТЬ Владимир Пропп. Исторические корни Волшебной Сказки

В книге «Исторические корни волшебной сказки» Пропп разрабатывает теорию, впервые выдвинутую Сентивом. Пропп считает, что в нарадных сказках можно найти отголоски тотемизма. Для учёного очевиден характер инициации, проявляющийся в структуре сказок. Но вся проблема в том, чтобы выяснить, описывает ли сказка систему обрядов, относящихся к какой-либо определённой стадии культуры, или же её сценарий инициации оказывается «воображаемым», в том смысле, что он не связан с каким-то историко-культурным контекстом, но выражает скорее внеисторическое архетипическое поведение психики. В качестве примера Пропп обращается к тотемическим инициациям; этот тип инициации был категорически недоступен для женщин, но основным персонажем славянских сказок оказывается как раз женщина: старая ведьма, Баба-Яга. Впрочем, Баба-Яга выступает в роли посвящающего старшего с точки зрения гипотезы о обрядовом происхождении сказки. А посвящающий, хотя всегда являлся мужчиной, имел символические признаки обоих полов, или даже только женские.
Иначе говоря, в сказках нет точного напоминания о какой-либо определенной стадии культуры: здесь смешиваются и сталкиваются друг с другом различные исторические циклы и культурные стили. Здесь сохранились только образцы поведения, которые могли существовать во многих культурных циклах и в разные исторические моменты.
Подтверждением предположения о происхождении сказок из устных преданий, рассказываемых при инициации, служит схожесть мотивов и функций персонажей в сказках самых разных народов. Кроме того, Пропп приводит этнографические данные, показывающие процесс разложения древней тотемической религии и превращения сакральных некогда устных преданий в сказки. Рассматривая этносы ещё не расставшиеся с тотемизмом (и не имеющие сказок как таковых), находящие в процессе его разложения и современные сказки «культурных» народов, Пропп приходит к выводу о единстве происхождения волшебной сказки.

Мелетинский Е.М. О литературных архетипах. М., 1994.

2009-02-17T04:06:00.000-08:00

Формат файла: djvu
Размер файла: 2.9 мб
Кол-во страниц: 134
Год издания: 1994
скачать Мелетинский Е.М. О литературных архетипах. М., 1994

Елеазар Моисеевич Мелетинский — российский учёный-филолог, историк культуры, доктор филологических наук, профессор. Основатель исследовательской школы теоретической фольклористики.
Мелетинский использует в своих исследованиях, посвящённых сравнительной мифологии и теории архетипов, методики В.Я.Проппа (включая ее современные интерпретации), а так же разработки одно из крупнейших представителей мифологической школы К.Леви-Строса. С этим связано углубленное изучение семантики фольклорного мотива и сюжета, модель описания которых была разработана Е.М.Мелетинским на материале палеоазиатского мифологического эпоса о Вороне.
Занятия глубинной мифологической семантикой традиционного мотива приводят ученого к следующей большой теме — к исследованию фольклорных архетипов, в "классическое" юнгианское понимание которых Е.М.Мелетинский вносит серьезные коррективы. Опыт изучения архаических, прежде всего мифологических традиций дает ему основание отказаться от несколько одностороннего и модернизированного подхода к проблеме генезиса и функционирования этих древнейших в человеческой культуре ментальных структур. От изучения мифологических архетипов в фольклорной сюжетике ученый переходит к анализу архетипических значений в произведениях русской классики. Вообще в 90-е годы Елеазар Моисеевич все больше внимания уделяет русской литературе XIX века (Пушкину, Достоевскому), рассматривая ее в аспектах компаративистики, структурной и исторической поэтики.

Бахтин М.М. ТВОРЧЕСТВО ФРАНСУА РАБЛЕ И НАРОДНАЯ КУЛЬТУРА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И РЕНЕССАНСА.

2009-02-17T03:09:00.001-08:00

Размер файла: 1.11 мб
Формат файла: .тхт
скачать ТВОРЧЕСТВО ФРАНСУА РАБЛЕ И НАРОДНАЯ КУЛЬТУРА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И РЕНЕССАНСА

Эта книга - пожалуй наиболее известный труд Бахтина. В нём автор исследует влияние народной карнавальной культуры на творчество Франсуа Рабле. Здесь же Бахтин развивае тсвою концепцию смеховой культуры и диалога. Я считаю, что эта книга обязательна для прочтения всем, кто изучает гуманитарные науки.
Почитать исследования трудов самого Бахтина можно здесь.